Ю. А. Жуков. «Записки военного корреспондента»
«…гвардейцев Бурды ждали ещё более напряжённые бои. Передышки не было: уже в одиннадцать часов дня штаб армии сообщил Бурде по радио, что противник, силами до шестидесяти танков, наступает на Монастырище, на Цибулив и уже занял Зарубенцы и Шарныпиль. Напряжение борьбы нарастало, и каждая деревня, каждый холм на широких просторах Праводнепровья становились объектами жесточайшей манёвренной борьбы.
В этом круговороте вертелась и гвардейская бригада Александра Бурды. Ещё один форсированный марш за пятьдесят километров, и бригада к пяти часам дня сосредоточивается на северной окраине Цибулива. Через час поступает задание: нанести контрудар на Зарубенцы – Шарныпиль. Задачу выполнили успешно, не преодолевая большого сопротивления: гитлеровцы не ожидали встретить здесь гвардейцев и отступили. Но утром двадцатого января обстановка меняется: продолжая контрудар, бригада ведёт ожесточённый танковый бой на подступах к Владиславчику и Княжикам. Она уничтожила восемь танков, в том числе три “тигра”, пять самоходных орудий, двадцать пушек, пятьдесят пять бронетранспортёров, но и сама истекает кровью: в строю остаётся всего восемь исправных танков. В этот день гвардейцы похоронили ещё тридцать шесть своих товарищей и пятьдесят два отправили в госпиталь. Оставшиеся в строю гвардейцы удерживают захваченные Княжики, отражая ожесточённые атаки врага. Многие воюют в пешем строю в ожидании, пока будут отремонтированы подбитые машины.
Двадцать второго января бригада, насчитывающая в строю вместе с восстановленными машинами двенадцать танков, передаёт свой участок другой части и переходит в район Ивахны. Задача всё та же – контратаковать противника! Это один из острейших моментов операции – с обеих сторон напряжение сил достигает наивысшей точки, и хотя Катуков знает, как тяжело приходится Бурде, он продолжает ставить перед ним наступательные задачи. Гвардейцы всё понимают и не жалуются на свою судьбу.
Перед 64-й бригадой всё та же 16-я немецкая танковая дивизия. Она также сильно потрёпана, но танков у неё гораздо больше. Дивизия снова наступает на Цибулив – Зарубенцы. Бурда хитрит, маневрирует, сбивает с толку противника, его танки появляются в самых неожиданных местах, создавая видимость численного превосходства, – излюбленная катуковская тактика, в совершенстве освоенная его воспитанниками. Но неравенство сил всё же даёт о себе знать сильнее и сильнее.
И вот наступает трагический момент… Пусть же опишет его старшина А.Ф. Оверченко, на руках которого умер Александр Бурда. Я приведу здесь его рассказ таким, каким он сохранился в моём фронтовом блокноте:
“Двадцать пятого января мы всё ещё держали район Цибулива… Капитан Федоренко со своим батальоном дрался в самом Цибуливе, а штаб бригады стоял в деревне Ивахны. День был, на нашу беду, ясный. В небе ‘Хейнкель-111’, Ю-87, Ю-88, ‘мессершмиттов’ – без счёта. А по земле со всех сторон танки ползут. Из штаба корпуса звонят: ‘Не отходить ни на шаг’. Александр Фёдорович отвечает: ‘Есть ни на шаг’. Он сам понимает: если отойдём, Федоренко станет совсем тяжело.
Ивахны, надо вам сказать, как раз на берегу речки стоит, а речушка – такая дрянь, берега заболоченные, танкам не пройти. И пересекают её три моста, специально для танков построены. Значит, надо их держать Но немцы видят: Цибулив им не взять. Федоренко там очень умно воюет. И вот они направляют свои танки в обход прямо на нашу деревню, и бьют они уже прямой наводкой.
Мы сидим во дворе одной хаты и смотрим. Чем их отразить? Нечем! Получаем приказ на отвод штаба в Лукашевку. Александр Фёдорович вдруг сделался такой спокойный, – никогда его таким не видели. Приказывает начальнику штаба подполковнику Лебедеву: ‘Выводите колёсные машины на Лукашевку. Взвод комендантской службы и регулировщик – ко мне. Я со своей ‘тридцатьчетвёркой’ прикрою отход’.
А командиром его машины был гвардии лейтенант Самородов, лихой, боевой танкист. Начальник штаба говорит: ‘Может быть, Самородов прикроет?’ Александр Фёдорович как отрежет: ‘Выполняйте приказание. Я не привык повторять дважды приказы…’ Старшина на минутку умолк и задумался. Видимо, перед его взором снова вставали эти трудные минуты. Потом он снова заговорил: ‘Ушли уже все колёсные машины. Танк комбрига остался последним. И мы тут же – комендантский взвод, нас горсточка осталась. Немецкие танки уже совсем близко. Александр Фёдорович нам скомандовал: “На броню!” – а сам вскочил в танк, развернул башню назад, чтобы бить с ходу, и мы пошли.
Я в тот момент на часы почему-то глянул. Было четырнадцать часов, как сейчас помню. Идём, комбриг самолично маневрирует, ведёт огонь из-за укрытий, бьёт по немецким танкам. Они идут с опаской, наверное, думают, что танк наш не один. Но огонь ведут сильный. Нам на броне неуютно, осколки так и сыплются. Но что поделаешь, война!
Впереди меня сидел боец Лысков. Его ранило в глаз. Он мне: ‘Андрей Филиппович, я раненый”. А у меня, надо вам сказать, гражданская специальность – учитель, так вот и бойцы почему-то зовут меня по имени и отчеству. Я ему говорю: ‘Петя, потерпи минуточку’. Он затих. Вдруг другой боец, Битер: ‘Андрей Филиппович, я тоже раненый..’ – ‘Держись, Ваня, ещё минуточку…’
Только я это сказал, как ударит тяжёлый снаряд по танку. За ним сразу второй, третий… Мы, как горох, на землю. Как живы остались, не знаю. Танк зашатался, встал. Немцы – метрах в восьмистах. Вдруг люк открывается, старший лейтенант Самородов кричит: ‘Оверченко, ко мне! Комбриг ранен…’ Мы к танку… А Александр Фёдорович сам из люка тянется. Бледный, в лице ни кровинки, руками за живот держится, а там – красное. Перевалился через борт и упал, запрокинув руки…’
В голосе старшины прозвучали глухие нотки. Он отвернулся и смахнул с ресниц пальцем скупую солдатскую слезу. Потом продолжал, часто давясь и обрывая фразу: ‘Я с маху к нему. Он лежит на снегу такой ладный, красивый, в полушубке, в тёплых шароварах, хромовых сапожках, а рядом шапка-ушанка жёлтая валяется… Он мне командует: ‘Снимите ремень… Расстегните…’ Я тронул его… Он зубы стиснул: ‘Тише! Не видите – здесь мои кишки…’ Я похолодел: сквозное ранение в живот. И осколок проклятый тут же, запутался в шерстяной фуфайке… А пули, снаряды свистят – нет мочи. А комбриг говорит: ‘Я жив не буду, но вы несите. Нельзя допускать, чтобы труп комбрига им достался…’ Я взял его, как ребёнка, трошки имею силы, – заметил по-украински старшина, – и понёс. Иду, сам не знаю куда, дороги не разбираю, одна думка: не достался бы Александр Фёдорович немцам. Догоняют меня ребята. Стали нести вчетвером. Спустились в ров.
И тут настали самые решительные минуты для его и нашей жизни… Там, где опускались, – обрыв метра два. Стали его передавать вниз. Я упал и упустил его ногу. Тут он в первый раз застонал: ‘Ой, что же вы делаете…’ Метров двадцать пронесли, тут отлогий выход из рва. Но дальше идти нельзя: пулемётный обстрел, смерть ежеминутно – не своя, так чужая…
Тут нас осталось с Александром Фёдоровичем трое: старшина Абдул Хасанов, между прочим, тоже учитель, старшина Власенко и я. Остальные отходили с боем к Лукашовке. Снаряды рвутся всё время поблизости, а пули по снегу – фонтанчиками. Бурда повернул голову: ‘Уходите’. Показал себе на висок и тихо так говорит: ‘Дай мне…’ – ‘Вы ещё будете живы, вылечат’, – отвечаю. Он нахмурился: ‘Дурак ты. Разве такие живут! Вот же мои кишки… Дай!’ Я ему говорю: ‘Никак нет, товарищ комбриг, сейчас что-нибудь придумаем’.
А что тут придумаешь? Мы уже так и решили: погибать, так вместе с комбригом… И тут, когда мы уже подумали, что это всё, неожиданно пришло спасение. Вижу, в двухстах метрах идут два наших танка из 40-й гвардейской бригады. Я сбросил шинель, фуфайку и дунул наперерез им, хоть и под огнём. Будь что будет!.. Один танк проскочил, меня не заметил, а второй я перехватил. Бросился на люк водителя: ‘Зажимай левый фрикцион’. Тот не поворачивает, идёт дальше. Я повис на танке, опять кричу во всё горло: ‘Зажимай левый фрикцион, давай к овражку, там Бурда помирает, спасти надо’. Услышал водитель, – это был Самойлов, – доложил своему командиру.
