— Смешно получилось, — она улыбнулась, и в этой улыбке не было прежней робости. — Но они старались. И я повесила портрет над доской, чтобы видели.

— Это главное, — я кивнул. — Чтобы от души делали.

Арина, сидевшая напротив, заметила, что я задумчив, и отложила вилку.

— Что-то случилось? — спросила она, и в её голосе прозвучала тревога. — Ты сам не свой сегодня.

— Нет, — я покачал головой. — Просто устал. День длинный был.

Она не поверила, я видел это по её глазам, но спорить не стала. Только вздохнула и снова взялась за еду.

Ночью, когда все разошлись по комнатам и в доме наступила тишина, я вышел на крыльцо. Луна висела высоко, почти полная, и её холодный свет серебрил крыши домов, дорожки, голые ветви деревьев, которые тянулись к небу, как чёрные, переплетённые пальцы. Было холодно, по-настоящему, с первым намёком на зиму, но я не чувствовал холода — мысли были далеко.

Алиска появилась из темноты бесшумно, как тень, и села рядом на ступеньку, поджав хвост. Её глаза светились золотом в лунном свете.

— Ты чувствовал кристалл, — сказала она. Не спросила — утвердила, будто знала всё с самого начала.

— Да, — я не стал отрицать.

— Он пахнет дедушкой, — она повела носом, будто до сих пор чувствовала тот запах. — Но не совсем. Что-то примешано, чужое. Древнее.

— Ты знаешь, что это?

— Нет, — она покачала головой, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на досаду. — Но дед придёт, когда будет нужно. Он всегда приходит. Может быть, завтра. Может быть, через год. Я спать.

Алиска зевнула, сверкнув клыками, ткнулась носом мне в колено и исчезла — растворилась во мне, оставив после себя только лёгкий запах хвои и едва заметное тепло.

Я остался один. Смотрел на луну, на деревню, которая спала за домами — тихая, спокойная, укрытая осенней тьмой.

Первый барон ждал. Триста лет. Он знал, что кто-то придёт после, и оставил камень — ключ, который должен открыть путь. Я не знал, что он открывает, но чувствовал, что рано или поздно придётся это узнать.

Мышкин появился не случайно, и это тревожило меня больше, чем старый кристалл. Князь знал больше, чем говорил, и он ждал — чего-то своего. Может быть, моего поражения. Может быть, моей слабости. А может быть, того момента, когда я стану ему нужен.

Я вернулся в дом. В прихожей, на старом продавленном стуле, дремал Василий — накинул на плечи старую шубу, вытянул ноги к печке, и его огромный живот мерно вздымался во сне. Я поправил шубу, чтобы не сползала, и он чуть улыбнулся во сне, будто чувствовал заботу.

Поднялся наверх, стараясь ступать бесшумно. В спальне горел ночник — маленький магический светляк, который Василий поставил на тумбочку, чтобы я не споткнулся в темноте. Алиса лежала на кровати, глядя в потолок, и её волосы рассыпались по подушке золотистым облаком.

— Иди сюда, — сказала она тихо, и в её голосе не было вопроса — только приглашение.

Я лёг рядом, чувствуя тепло её тела, слыша, как бьётся её сердце — ровно, спокойно, успокаивающе.

— Что-то случилось? — спросила она, повернув голову ко мне.

— Нет, — я обнял её, прижал ближе. — Всё хорошо.

— Ты врёшь, — она вздохнула, но не стала допытываться. — Но ладно. Завтра расскажешь.

— Хорошо, — я поцеловал её в макушку.

За окном шумел ветер, раскачивая голые ветви деревьев. Где-то в парке ухнула сова — одиноко, печально, но не страшно. Пахло приближающейся зимой и дымом из печей.

Я закрыл глаза. Завтра будет новый день, новые дела, новые заботы. Но сегодня — только тишина и покой. И тепло Алисы рядом. Этого было достаточно.

Утро в особняке началось с привычного шума — Василий гремел посудой на кухне, Арина спорила с Лилей о том, кто первый займёт ванную, а за окном моросил мелкий осенний дождь, который начался ещё ночью и, похоже, не собирался заканчиваться. Капли барабанили по подоконнику, стекали по стёклам, размывая очертания деревьев за окном, и от этого света в комнате было серым, каким-то нерешительным, будто само небо не знало, стоит ли ему просыпаться.

Я проснулся затемно, как всегда, и долго лежал, глядя в потолок, перебирая в голове вчерашние разговоры — с Бродиславом о фабрике, с Вероникой о школе, с Ариной о её мастерской. Кристалл первого барона лежал в пространственном кармане, и я иногда ловил себя на мысли, что чувствую его там — не магией, нет, чем-то другим, более древним, будто камень был живым и ждал своего часа. За окном светало медленно, нехотя, и я позволил себе ещё немного полежать, слушая, как Василий хлопочет на кухне.

Алиска спала у меня в ногах, свернувшись тугим пушистым клубком, и иногда вздрагивала во сне — наверное, охотилась за кем-то. Я осторожно выпростал ноги из-под одеяла, стараясь её не разбудить, но она всё равно открыла один глаз, посмотрела на меня сонно и снова закрыла.

«Рано ещё», — пробормотала она мысленно, и голос её был сонным, тягучим, как патока. «Спи».

«Не могу», — ответил я так же, беззвучно.

«Тогда иди завтракать. Василий уже на кухне, и, кажется, он решил накормить всех блинами. Я чувствую запах».

Я усмехнулся, сел на кровати и потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки. Василий действительно уже гремел посудой — звуки доносились снизу, приглушённые, но отчётливые, и к ним примешивался запах топлёного масла и свежего теста. Старый слуга никогда не спал долго, считал, что «барину нужно свежее с утра пораньше», и был свято уверен, что без его завтрака весь мой день пойдёт наперекосяк.

Я накинул халат, сунул ноги в домашние тапки и вышел в коридор. В доме было тихо — только половицы скрипели под ногами да где-то внизу звякнула чашка. Комнаты девушек были закрыты, и я не стал их будить — пусть спят, успеют, тем более что до выезда в академию оставалось ещё около часа.

Василий встретил меня в столовой с подносом в руках, и вид у него был такой торжественный, будто он собирался не завтрак подавать, а принимать парад. На столе уже стояли тарелки, чашки, блюдце с мёдом, маслёнка с золотистым маслом и стопка блинов, которые только что сняли с печи — тонких, кружевных, с хрустящими краями. Пахло корицей, топлёным маслом и чем-то ещё, тем особенным запахом, который бывает только в старых домах, где пекут хлеб по утрам и где каждая вещь помнит своих хозяев.

— Доброе утро, ваше благородие, — Василий поставил поднос на стол, поправил салфетку, отодвинул стул. — Выспались?

— Выспался, — я сел, взял блин, свернул трубочкой. — А ты?

— Да куда мне, старику, — он отмахнулся, но я заметил, как блестят его глаза. — Я и так мало сплю. Дела, заботы… Вон, Арина Алексеевна вчера до полуночи шила, свет в окне горел, я проверял. Лилия Сергеевна с ней сидела, книжку читала. Молодёжь, что с них взять — не угомонятся, даже когда спать пора.

— Они не спали?

— Не-а, — Василий покачал головой, и его подбородки заходили ходуном. — О чём-то шептались, голоса серьёзные были. Я не подслушивал, конечно, но стены в этом доме тонкие, сами знаете.

Я не стал спрашивать, о чём именно они шептались, — если нужно будет, скажут сами.

В столовую начали спускаться девушки. Арина появилась первой — в халате, с растрёпанными рыжими волосами и заспанным лицом, она ещё не проснулась окончательно и двигалась на автопилоте. Она села на своё место, взяла чашку с чаем, отпила маленький глоток, поморщилась — наверное, обожглась — и поставила чашку обратно на блюдце.

— Доброе утро, — пробормотала она, протирая глаза.

— Доброе, — я пододвинул ей блюдце с блинами. — Ты поздно легла.

— Не спалось, — она пожала плечами, взяла блин, но есть не стала — просто держала в руке, глядя на него рассеянным взглядом. — Думала много. О разном.

— О чём, например?

— Да так, — она отмахнулась. — О делах. О мастерской. О том, что скоро зима, а мы ещё не всё подготовили.

Лиля, вошедшая следом, молча села напротив и взяла чашку с чаем, грея ладони о горячий фарфор. Она выглядела задумчивой, но я не стал спрашивать — если нужно будет, скажет сама.