— А ещё, — Алиса подошла к вешалке, сняла жилет, примерила. — Здесь нужно усилить плечи. Когда несешь тяжёлый рюкзак, ткань трется. А в этом месте, — она показала на поясницу, — нужна подкладка потолще. Иначе натирает.

— Откуда ты всё это знаешь? — спросила одна из швей.

— Опыт, — Алиса усмехнулась. — Когда по десять часов на изнанке проводишь, начинаешь понимать, что нужно, а что нет.

Арина записывала, иногда переспрашивая, иногда кивая. В её глазах горел тот самый огонь, который я видел, когда она спорила о моде или о платьях. Только теперь это было что-то другое — не игра, не развлечение. Дело.

— Сделаем, — сказала она, когда Алиса закончила. — Через неделю будут образцы. Придёшь, посмотришь.

— Приду, — Алиса кивнула и, заметив меня, улыбнулась. — Ты чего стоишь? Помог бы.

— Я в этом ничего не понимаю, — честно признался я.

— А ты не понимай, — она взяла меня под руку. — Ты просто стой и делай вид, что разбираешься. Это помогает.

Арина фыркнула, Лиля улыбнулась, и я, чувствуя себя лишним, но почему-то очень уютно, остался стоять, глядя, как женщины обсуждают карманы, швы и пропитки. Это было их дело. Их мир. И в этом мире, таком далёком от изнанки и боев, было что-то тёплое, почти домашнее.

В особняк я вернулся, когда солнце уже клонилось к закату. Василий встретил меня в прихожей, принимая куртку, но в этот раз не заспешил на кухню, а задержался, явно выжидая момент.

— Василий, — я заметил его состояние. — Что-то случилось?

— Да нет, ваше благородие, — он помялся. — Я это… в кабинете вашем прибирался. Книги перебирал, шкафы протирал. Вы уж простите, старый я стал, медленный…

— Василий, — я остановил его. — Говори прямо.

Он вздохнул, достал из кармана фартука небольшую книгу в кожаном переплёте. Кожа была потрёпанной, местами обгоревшей, застёжка давно сломана, и книгу держала обычная бечёвка, которой её перевязали, наверное, ещё до моего рождения.

— Нашёл я это, — он протянул книгу. — В самом дальнем шкафу, за другими книгами. Думал, пусто, а оно вон как. Дневник это, ваше благородие. Первого барона, того, кто род основал.

Я взял книгу. Она была тяжёлой, холодной, и на ощупь казалась старше, чем выглядела. Бечёвка поддалась легко, и я открыл первую страницу. Почерк был корявым, неровным, с пропущенными буквами и странными значками на полях — кто-то учился писать уже в зрелом возрасте, старательно выводя каждую букву.

«Сегодня Росс явился мне. Я думал, это сон, но он оставил следы на снегу. Он сказал, что наш род избран. Что мы будем защищать эти земли. И дал мне когти. Я не знаю, зачем они мне, но я буду учиться»

Я перелистнул дальше. Записи были короткими, обрывистыми, иногда между ними проходили недели, а то и месяцы.

«Когти остры. Я резал ими дерево, камень, даже старую кольчугу, что нашёл на чердаке. Они не тупятся. Росс сказал, они будут расти вместе со мной. Я не понимаю, как это, но верю»

«В лесу появились волки. Не простые — большие, с глазами, которые светятся в темноте. Они пришли из изнанки, говорят охотники. Я убил троих. Когти вошли в них, как в масло. После этого волки обходят наши земли стороной»

— Василий, — я поднял голову. — Ты читал?

— Немного, — он смутился. — Пока перекладывал, глаза зацепились. Вы уж простите, ваше благородие, но я подумал, вам это важно.

— Важно, — я перелистнул ближе к концу.

«Ко мне приходил человек. Он сказал, что ищет силу. Что знает о моих когтях. Я прогнал его. Росс велел беречь дар, не показывать лишним. Этот человек пах смертью»

«Они вернулись. Их было трое. Они требовали когти, говорили, что сила не должна принадлежать одному. Я убил двоих, третий сбежал. Росс сказал, они придут снова. Что всегда найдутся те, кто захочет забрать то, что не принадлежит им. Берегись, потомок. Берегись тех, кто ищет силу не для защиты, а для власти. Они придут. Они всегда приходят»

Я закрыл книгу. В комнате стало тихо — даже за окном, где обычно шумел ветер, сейчас было спокойно.

— Василий, — сказал я. — Ты знал об этом?

— Нет, ваше благородие, — он покачал головой. — Дневник этот я в первый раз вижу. Дед мой рассказывал, что первый барон был сильным, что Росс его отметил. Но чтобы такое…

Он не договорил. Я снова открыл книгу, перечитал последние строки.

«Они придут. Они всегда приходят»

Я думал о Госпоже. О том, как она охотилась за мной, как искала способ подчинить, забрать мою силу. О том, что за ней стоял кто-то ещё, древний и страшный. О том, что первый барон, живший сотни лет назад, уже знал об этом.

— Сохраним, — я закрыл дневник, протянул Василию. — Убери в сейф. Пусть лежит. Напомнит, если забуду.

— Не забудете, — он взял книгу, бережно прижал к груди. — Вы не такой, ваше благородие.

— Надеюсь, — я встал, подошёл к окну. За окном садилось солнце, и его последние лучи золотили крыши домов, верхушки деревьев, шпиль администрации. Деревня затихала, готовясь к ночи.

— Василий, — я обернулся. — Послезавтра едем к Смородинским. Подготовь всё. И дневник этот… может, Сергей Викторович что-то знает. Он старше, мудрее. Может, и слышал о таких.

— Сделаю, ваше благородие, — Василий поклонился и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Я остался один. Когти под кожей дрогнули, будто чувствуя, что я думаю о них, и снова замерли.

Они придут, — сказал первый барон. — Они всегда приходят.

Я посмотрел на свои руки. На то место, где под кожей спала сила, доставшаяся мне от Росса и от всех, кто был до меня.

— Пусть приходят, — сказал я тихо. — Я готов.

За окном догорал закат, и звёзды, первые, самые яркие, уже зажигались на тёмном небе.

Через два дня, как и планировал Василий, наступил день отъезда. Он выдался ясным и холодным. Солнце висело низко над горизонтом, и его косые лучи золотили крыши домов, заборы, голые ветви деревьев, которые тянулись к небу, как чёрные, переплетённые пальцы. Воздух был прозрачным и сухим, пахло дымом из печей и увядающей листвой — тем особенным запахом, который бывает только в середине осени, когда земля уже отдала всё, что могла, и теперь спокойно ждёт зимы.

Василий суетился у крыльца с самого утра. Он уже дважды проверил, всё ли погружено, трижды пересчитал коробки с гостинцами и один раз успел сходить на кухню, чтобы убедиться, что дорожные припасы не забыты. Алиска, сидевшая на перилах, наблюдала за ним с ленивым любопытством, иногда подавая голос, когда казалось, что он собирается оставить что-то важное.

— Василий, а шарф? — сказала она, когда он в четвёртый раз прошёл мимо неё с озабоченным лицом. — Для барышень. Тёплый.

— Шарф? — он замер. — Какой шарф?

— Который Арина вязала. Для отца своего. Она его в корзину положила, а вы вынули.

Василий всплеснул руками и бросился к машине, где уже были сложены коробки. Алиска проводила его взглядом, в котором читалось снисходительное превосходство.

— Ты бы ему помогла, — сказал я, подходя.

— Он сам справится, — она зевнула. — Ему надо суетиться. Это его работа.

Я не стал спорить. Василий действительно нуждался в этой суете — она успокаивала его, давала чувство, что всё идёт правильно.

Девушки вышли, когда солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы согреть воздух, но не настолько, чтобы растопить иней на траве. Арина была в новом дорожном платье — тёмно-синем, строгом, с высоким воротником, который делал её старше и серьёзнее. Лиля выбрала более простой наряд, но я заметил, что ткань была дорогой, а вышивка на рукавах — тонкой и искусной. Вероника вышла последней, в том же платье, что и всегда, но волосы её были уложены иначе, и в этом была какая-то новая, робкая уверенность.

— Все собрались? — спросила Арина, оглядываясь.

— Алиса в форте, — ответил я. — Она обещала подъехать к тракту, мы её подхватим.

— А Бродислав Сергеевич? — Вероника спросила это негромко, но я услышал.

— Он на фабрике, — я посмотрел на неё. — Сказал, что приедет, если освободится.