— Барон, — одна из них, молодая, с ребёнком на руках, подошла ближе. — Мальчонку моего вчера в школу записала. К той, Веронике. Говорят, она из учёных.

— Из учёных, — я кивнул.

— А вы её знаете?

— Знаю, — я улыбнулся. — Она хорошая.

— Дай Росс, — женщина прижала ребёнка к груди. — Дай Росс, чтобы всё у нас сладилось.

Я кивнул и пошёл дальше. За спиной слышался детский смех, стук топоров, женские голоса. Жизнь шла своим чередом.

Когда я вернулся в особняк, солнце уже село, и сумерки сгущались, пряча деревню в мягкой, сиреневой дымке. Василий встретил меня на крыльце, держа в руках свечу, и лицо его было задумчивым, будто он всю ночь решал какую-то важную задачу.

— Ваше благородие, — он помог мне снять куртку, повесил её в прихожей. — Можно вас на минуту?

— Конечно, Василий, — я прошёл за ним в малую гостиную, где было тихо и горел только камин.

Он помялся, потом достал из кармана небольшую шкатулку — старую, потёртую, с потускневшей резьбой на крышке.

— Это… — он открыл её, и я увидел монеты. Старые, серебряные, с изображением росомахи, стоящей на задних лапах. — Родовые монеты, ваше благородие. Их ещё прадед ваш чеканил, когда род только начинался. Их в основание дома клали, чтобы удача с ним росла.

— Я не знал, — я взял одну монету. Она была тяжёлой, холодной, и на ней, кроме росомахи, были выбиты какие-то знаки, которых я не понимал.

— Традиция давняя, — Василий говорил тихо, будто боялся, что его могут услышать. — Когда глава рода обретает новый дар, когда Росс отмечает его особо — нужно заложить монету. В новое строение. Чтобы удача закрепилась. Чтобы дар не пропал.

— И куда мы её заложим?

— Я думал, — Василий помолчал. — У нас ведь крыло новое в планах, к особняку. Для гостей и для… для семьи, когда она разрастётся. Вот туда бы и положить.

Я посмотрел на него. В его глазах было что-то, чего я не видел раньше — не забота, не почтение, а что-то большее. Гордость за род, который он вырастил, за дом, который он помог построить.

— Идём, — я взял шкатулку.

Строительство нового крыла шло уже вторую неделю. Маги земли возвели стены, плотники налаживали крышу, и теперь здание стояло почти готовое, пахнущее свежим деревом и штукатуркой.

Василий провёл меня внутрь, туда, где закладывали фундамент. В углу, где стены сходились, было небольшое углубление, и он опустился на колени, достал из шкатулки монету.

— Положите, ваше благородие, — он протянул её мне. — Вы — глава рода. Вам и начинать.

Я взял монету. Она была холодной, но в моих руках, казалось, начинала теплеть. Или это мне только казалось.

Я опустился на корточки, положил монету в углубление. Василий рядом зашептал что-то — я не разбирал слов, но чувствовал, что это старое, явно забытое заклинание, которое он выучил когда-то, когда сам был молодым.

— Росс, храни род Росомахиных, — сказал он, когда я поднялся. — Храни барина нашего. Храни дом этот и всех, кто в нём жить будет.

— Откуда ты это знаешь? — спросил я.

— Отец учил, — он вздохнул. — А его — дед. Так и передавалось. Я думал, забуду, а оно вон как — вспомнилось.

Мы вышли из нового крыла. Ночь уже опустилась на деревню, и в окнах домов горел свет, тёплый, уютный. Где-то лаяла собака, где-то плакал ребёнок, и в этих звуках было что-то такое, что заставляло сердце биться ровнее.

— Василий, — я остановился на крыльце. — Спасибо.

— За что, ваше благородие? — он удивился.

— За то, что ты есть. За то, что помнишь. За то, что не даёшь забыть, откуда мы.

Он смутился, замахал руками, но я видел, как блестят его глаза в свете луны.

— Ступайте, ваше благородие, — сказал он. — Вас там ждут.

В гостиной было тепло и людно. Камин горел ярко, отбрасывая на стены пляшущие тени, и в этом свете лица казались мягче, добрее.

Арина сидела в кресле с вязанием — шарф наконец обретал форму, хотя всё ещё напоминал нечто, сотканное пауком-безумцем. Лиля читала книгу по магии огня, делая пометки на полях. Алиса отдыхала, положив голову мне на колени, и её волосы, рассыпавшиеся по подушке, казались золотыми в свете огня.

Вероника сидела на ковре у камина, и на коленях у неё устроилась Алиска. Полубогиня, обычно гордая и независимая, сейчас мурлыкала, как обычная кошка, подставляя живот под ласковую руку.

— Расскажи ещё, — попросила Вероника. — О том, как боги живут. Ты говорила, они во сне растут. А что потом?

— Потом они просыпаются, — Алиска приоткрыла один глаз. — И становятся большими. Сильными. Мудрыми.

— Как твой дедушка?

— Как дедушка, — Алиска чуть поморщилась. — Только он очень старый. И очень ворчливый. Но хороший. Просто… старый.

— А твоя мама? — спросила Лиля, откладывая книгу.

— Мама… — Алиска замолчала, и я почувствовал, как её голос стал серьёзным. — Она ждёт. Она всегда ждёт. Когда придёт время, она придёт. И тогда… тогда мы будем вместе.

В гостиной стало тихо. Только камин потрескивал да за окном шумел ветер.

Василий, вошедший с подносом чая, задержался у двери, слушая. Арина заметила, окликнула:

— Василий, садитесь с нами. Чай пить.

— Никак нет, — он замялся. — Я потом, на кухне…

— Садитесь, — сказала Алиска, не поднимая мордашки. — Папа сказал, вы теперь часть семьи. Семья пьёт чай вместе.

Он посмотрел на меня, я кивнул. И он, смущённый, но довольный, опустился на стул в углу, принимая из рук Вероники чашку.

— Спасибо, барышня, — сказал он.

— Не за что, Василий Иванович, — она улыбнулась.

Бродислав вошёл, когда чай уже разлили. Он был в дорожной одежде, с мороза, и в руках держал свёрток.

— Простите, задержался, — он повесил плащ у двери. — На фабрике проверял, всё ли готово к зиме.

— Садитесь, — Арина подвинулась. — Чай горячий.

Он сел, и Вероника, чуть помедлив, протянула ему чашку. Их пальцы на секунду соприкоснулись, и оба отвели глаза.

Арина, заметившая это раньше меня, только бровь подняла, но промолчала.

— Что в свёртке? — спросила Лиля, чтобы нарушить тишину.

— А, — Бродислав развернул ткань. — Травницы передали. Новый сбор, говорят, особенно удачный. Для чая. И для настоек лечебных.

— Для лечебных — это к нам, — Арина забрала свёрток. — А для чая — сейчас и попробуем.

Василий поднялся, чтобы помочь, но она отмахнулась, и он снова сел, наблюдая, как она колдует над заваркой.

Чай был вкусным — с мятой, мелиссой и чем-то ещё, что придавало ему лёгкую, едва уловимую горчинку. Мы пили молча, слушая, как камин потрескивает, как ветер за окном играет с первым снегом, который, говорят, обещали к ночи.

— А вы знаете, — вдруг сказал Василий, отставляя чашку. — Мой дед рассказывал, что когда Росс впервые пришёл к нашему роду, он тоже дал когти первому барону. И тот с их помощью защитил деревню от волков. Не от обычных — от тех, что из изнанки пришли.

— И что было? — спросила Арина.

— А то и было, — Василий улыбнулся. — Разодрал их в клочья. И с тех пор волки на нашу землю не ходят. Побаиваются.

— Теперь у нас новый барон, — сказала Алиса, поднимая голову. — И новые когти. И новые волки.

— Новые волки, — повторил Бродислав, и в его голосе прозвучало что-то, что заставило всех замолчать.

— Но сегодня не о них, — я взял чашку. — Сегодня о нас. О том, что мы построили. О том, что мы вместе.

Арина подняла свою чашку:

— За нас.

— За нас, — повторили все.

Василий, допив чай, тихо вышел, но я видел, как он задержался в коридоре, слушая наш разговор.

Алиска, утомлённая впечатлениями, свернулась клубком у камина. Вероника накрыла её платком, и в этом жесте было что-то материнское, тёплое.

Бродислав, глядя на них, чуть улыбнулся, и я заметил, как Вероника, поймав его взгляд, отвела глаза, но улыбка с её лица не сошла.

— Тёплый вечер, — сказала Алиса, прижимаясь ко мне. — Хороший.

— Хороший, — я обнял её. — Такие должны быть всегда.

— Не всегда, — она покачала головой. — Но часто. Очень часто.