— Вероника, — я сел на своё место. — Как вам у нас?

— Хорошо, — она поставила тарелку, чуть смутившись. — Очень хорошо. Я… я вчера ходила к травницам, они показали, как сушить зверобой. Оказывается, это целое искусство.

— Не только зверобой, — Лиля, сидевшая напротив, подняла голову. — У них целая наука. Я месяц училась, а они всё равно говорят, что я только начала.

— Зато теперь ты можешь отличить мяту от мелиссы, — Арина усмехнулась. — А раньше путала.

— Это было один раз, — Лиля насупилась. — И они очень похожи.

— Как вы, девушки, вообще разбираетесь в этой путанице? — Бродислав отложил книгу. — Травы, коренья, настойки… Я как посмотрю на их амбары, так голова кругом идёт.

— А вы приходите, — Вероника сказала это негромко, но все услышали. — Я покажу. Там не так сложно, как кажется. Если знать, что искать.

Бродислав посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло что-то, чего я не видел раньше. Может быть, удивление. А может, что-то большее.

— Схожу, — сказал он. — Как-нибудь.

Арина, сидевшая напротив, переглянулась с Лилей, но промолчала. Только бровь приподняла, и в её глазах заплясали смешинки.

Я решил, что сегодняшний день подарил мне достаточно открытий, и не стал комментировать. Взрослые люди, сами разберутся.

На следующий день после обеда, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в розовые и золотые тона, в дверь кабинета постучали. Я оторвался от бумаг, которые разбирал последний час, и поднял голову.

— Войдите.

На пороге появился Иван. Кузнец-голова выглядел взволнованным, но не встревоженным — скорее, оживлённым, будто он принёс новость, которую давно ждал.

— Ваше благородие, — он поклонился, но тут же выпрямился, не в силах скрыть улыбку. — Там это… люди пришли. Много. Гончары, плотники, кожевник с подмастерьями. Спрашивают, где селиться.

— Сколько? — я отложил бумаги.

— Двадцать три человека. Семьи с детьми, вещи при них, инструмент. Из дальних губерний, говорят, слышали, что у нас земли раздают, работу дают, жильё строят. И вот… пришли.

Я поднялся, подошёл к окну. На улице, у администрации, действительно собралась толпа. Люди в дорожной одежде, с узлами и телегами, стояли, оглядываясь по сторонам, и в их лицах читалась надежда, смешанная с тревогой.

— Идём, — я взял куртку, которую Василий предусмотрительно повесил на спинку стула. — Встретим.

Мы вышли на улицу, и я сразу заметил, как изменилась деревня с тех пор, как я здесь появился. Новые улицы, новые дома, люди, снующие туда-сюда с инструментами и корзинами. Дети играли в догонялки, их смех разносился далеко, и этот звук, простой и звонкий, напоминал, ради чего всё это.

У администрации нас уже ждали. Иван, опередивший меня на несколько шагов, начал распределять людей, записывать имена, спрашивать о ремёслах. Я подошёл ближе, и толпа расступилась, пропуская меня.

— Это барон, — сказал Иван, и в голосе его прозвучала гордость. — Барон Росомахин. Он здесь хозяин.

Люди замерли. Мужчины сняли шапки, женщины опустили головы. Один из них, пожилой, с седой бородой и руками, покрытыми мозолями, шагнул вперёд.

— Ваше благородие, — голос его дрожал. — Нам говорили, что вы землю даёте, что дома строите, что работой не обижаете. Мы… мы верили. И пришли. Примите, пожалуйста…

Он запнулся, будто понял, что сказал что-то не то. Я усмехнулся.

— Нам нужны толковые люди, — я положил руку ему на плечо. — Ради дела. Как звать?

— Захар, ваше благородие, — он выпрямился. — Кожевник я. Сын мой со мной, подмастерье. А это жена, невестка, внуки… — он кивнул на семью, которая стояла чуть поодаль.

— Кожевник, говоришь? — я оглядел его. — А где инструмент?

— Здесь, — он показал на телегу. — Весь при мне. И свой, и дедов. Всё, что смогли увезти.

— Иван, — я обернулся к голове. — Захар и его люди — на новую улицу. Дом под мастерскую выдели, на окраине. Слышал я, что зело вонючее это производство. А то и вообще на фабрику определи. И узнай, что нужно для работы.

— Будет сделано, — Иван уже доставал блокнот.

— А вы, — я повернулся к остальным. — Гончары? Плотники?

Из толпы выступили ещё несколько человек. Гончары — муж и жена, оба в глине, даже в дороге умудрились работать. Плотники — трое крепких мужиков, с топорами и рубанками, которые так и носили при себе, не доверяя телеге. Швея — молодая женщина с девочкой лет пяти, которая держалась за материн юбку и смотрела на всё огромными глазами.

Я слушал их, кивал, отвечал на вопросы. Кто-то спрашивал о земле, кто-то о работе, кто-то о том, будет ли школа для детей. Одна женщина, совсем молоденькая, спросила, можно ли ей будет держать корову.

— Корова? — я удивился.

— Так дети же, — она покраснела. — Молоко нужно. А купить — не на что.

— Будет корова, — я кивнул. — Разберёмся.

Она расплакалась, и я не знал, что делать, но Иван уже подхватил её под локоть, повёл к женщинам, которые стояли у колодца, что-то заговорил, успокаивая.

Я пошёл дальше по улице, и люди смотрели на меня. В их взглядах было что-то, от чего становилось неловко — благодарность, смешанная с надеждой, и страх, что эта надежда может обмануть.

— Барон! — меня окликнула старуха, сидевшая на лавке у своего дома. Я узнал её — травница, одна из первых, кто пришёл в деревню. — Барон, подойдите, окажите милость!

Я подошёл. Она была старой, морщинистой, с руками, которые помнили сотни кореньев и трав. Но глаза её смотрели ясно, и в них не было той тревоги, что я видел у новых переселенцев.

— Внучка моя, — она кивнула на девушку, которая стояла у крыльца, сжимая в руках корзину с зеленью. — Она теперь у вас в теплице работает. Спасибо вам.

— Не за что, — я остановился. — Она хорошая работница?

— Лучшая, — старуха усмехнулась. — Я её сама учила. А теперь вот… школа нужна. Грамоте бы её обучить, счёту. А то по всему миру, говорят, книги печатают, а мы читать не умеем.

— Школа будет, — я посмотрел на девушку. Она покраснела и опустила глаза. — И учителя уже есть.

— Есть? — старуха удивилась.

— Есть, — я кивнул. — Вероника, например. Она вон там, у травниц, помогала. Спросите, она покажет.

— Вероника, — старуха повторила имя, будто пробуя его на вкус. — Чудное имя. Из каких она?

— Из дальних, — я не стал вдаваться в подробности. — Но грамотная. И детей учить сможет.

— Дай вам Росс здоровья, барон, — старуха поклонилась на восток, где за лесом садилось солнце. — Дай вам здоровья.

Дальше я прошёл к новому кварталу, где Глеб и Тихон заканчивали последние дома. Маги земли работали быстро — стены росли на глазах, крыши покрывались тёсом, в окна вставлялись стёкла. Люди, которым эти дома предназначались, стояли рядом и смотрели, не веря своим глазам.

— Барон! — Глеб заметил меня, опустил руки, и стена, которую он поднимал, замерла. — Заходите, посмотрите.

Я подошёл. Дом был просторным, с высокими потолками и большими окнами. Внутри ещё пахло свежим деревом и смолой, но уже было тепло — печь сложили на совесть.

— Хорошо, — я провёл рукой по стене. — Крепко.

— Для людей стараемся, — Глеб усмехнулся. — Они потом работать будут, род ваш поднимать. Так что и нам выгода.

— А этот дом кому? — спросил я, выходя на улицу.

— Гончарам, — Тихон, подошедший сзади, кивнул на семью, которая стояла у соседнего участка. — Они печь просили особенную, для обжига. Мы такую сделаем, не сомневайтесь.

— Хорошо, — я посмотрел на гончаров. Муж с женой, двое детей, телега с инструментом. Они смотрели на дом, и в их глазах было то же, что и у всех — надежда. — Принимайте.

Мужчина, услышав это, шагнул вперёд, хотел что-то сказать, но только поклонился. Низко, до самой земли. Жена заплакала, прижала к себе детей.

Я не знал, что сказать. Слова казались лишними.

— Заселяйтесь, — только и сказал я.

На обратном пути я задержался у колодца, где женщины набирали воду. Водопровод был ещё не во всём поселении. Они заговорили со мной, и я слушал, иногда отвечая. Кто-то жаловался на осеннюю грязь, кто-то спрашивал, когда проведут дорогу, кто-то благодарил за новые дома.