Тётушка повела глазами, и вся компания направилась наконец в дом. Мила поддерживала прихрамывающего Люта под руку, а Лап продолжал разглагольствовать из сумки:

— Орёл — птица такая гордая, что куда уж нам, ползающим. А как дождь, так сидит, нахохлившись, похожий на мокрый носок. Петухи хотя бы над головами не летают и грызунов не воруют. Просто орут по утрам, как будто мир трещит по швам, а на самом деле — всего-то солнце встало. Поздравляю, теперь мы все это заметили.

— Заметили, — вдруг повторила тётушка, останавливаясь. — А вы заметили, что в последние дни петухи не кричат?

Ник молчал. Если честно, в последнее время петухи его интересовали меньше всего. Мила и Лют, кажется, за своими объяснениями в чувствах, обмороками Милы и двумя неудачными побегами Люта тоже не обратили внимания на отсутствие петушиных криков.

— Я заметил, — сказал Лап. — Но больше обрадовался.

— Кто бы сомневался, — процедила тётушка на ходу.

Перед праздничным обедом всю компанию разместили в малой летней гостиной на веранде, где уже ждали миниатюрные канапе с первой крупной клубникой и холодный чай со льдом. Мила заботливо помогла Люту устроиться в плетёном кресле, а он выглядел так, будто его привязывают к дереву в тайге, чтобы там и оставить.

Ник молчал. Он же понимал, что Люту, всегда такому сильному и отважному, претило быть немощным объектом заботы. Но он терпел, чтобы сделать приятное Миле. Когда Лап выдал её романтический секрет тогда, в усадьбе тётушки, при всех, то Лют по совести испугался куда больше, чем она сама. Женщины, как успел усвоить Ник, иной раз бывают куда крепче и отважнее даже самых смелых мужчин. Особенно когда речь идёт о чувствах.

— Ну наконец-то, — проворчал Лап, которого тётушка выпустила из переноски на столик.

Увидев хомяка, Ник мигом позабыл про драму Милы и Люта.

— Отлично выглядишь, — только и сумел проговорить Ник, рассматривая вышитый золотыми нитями тёмный миниатюрный камзол, в котором красовался Лап.

— Благодарю, — учтиво поклонился хомяк. А потом он запрокинул голову и лапкой поправил длинную мягкую шерсть, уложенную словно бы локонами. Ну прямо как человек.

— Нашёл остатки лосьона в лаборатории. Того, который без спорыньи, — пояснила тётушка, осматриваясь.

Вообще-то правильно — домашние Ника ведь не знали, что на обед по случаю его инициации прибыл запрещённый анимо-кадавр.

— А что такого? — развёл лапками хомяк. — Быть грызуном — это, между прочим, тяжкий труд. Вы видели условия, в которых мы вынуждены существовать? Кругом опилки, а единственный источник эстетики в округе — это я сам. К тому же, сегодня ведь праздник. И я не намерен выглядеть как старая варежка, зажёванная в стиральной машине после попадания в пылесос. Так что лосьон для шерсти — это для меня не роскошь, а необходимость. Моя природная харизма, увы, не заставит шерсть стать более густой и блестящей. Эх, мне бы ещё маникюр, — вздохнул Лап, глядя на коготки. — Мила, конечно, старается, но пилка слишком уж большая и грубая для моих когтей. А обломанные когти — это же катастрофа для имиджа. Я ведь джентльмен.

Ник не знал, что и сказать. Быстро же хомяк, которого годами помотало по разным подпольям, превратился в элитарного прощелыгу. А самое забавное, что примерно так люди-аристократы себя и ведут.

— Тс-с-! — шикнула тётушка и поставила перед Лапом канапе с заварным кремом и малиновым конфитюром.

Оказалось, на веранду пришли сёстры Ника с матушкой, чтобы поприветствовать гостей. Сестрёнки, разумеется, тут же окружили Лапа:

— Ой, какой хорошенький! А можно его погладить? А кто ему такой великолепный камзольчик выправил? Матушка, а давайте тоже такого заведём?

Лап мужественно жевал канапе, держа его двумя лапками. Пожалуй, за предложение погладить он целую банку ореховых конфет затребует.

— Кристина, Евдокия, не надоедайте тётушке, — сухо произнесла матушка Ника, всё ещё относившаяся к родственнице с недоверием.

— Ну что вы, — вежливо улыбнулась тётушка. — Это же дети, им свойственно любопытство и особенное чувство сострадания к маленьким беззащитным существам. — На этой фразе Лап стал жевать быстрее, видимо, чтобы не ляпнуть чего-нибудь вслух. — Камзол выправила Мила, она у нас большая рукодельница.

— Расчёсывает это лохматое чудовище гребешком для усов, — добавил Лют, сдерживая смех.

Лап глянул на него так грозно, словно готовился в умопомрачительном прыжке укусить его за нос.

— Вас уже можно поздравить? — сменила тему матушка.

— О помолвке будет объявлено после солнцестояния, — ответила тётушка за всех, потому что Лют мигом скис, а Мила густо покраснела.

— Что же, добро пожаловать, обед скоро будет подан, — произнесла матушка и увела сестёр в дом.

Лап указал на Люта лапкой и выразительно покивал в знак того, что всё запомнил и готовится выставить счёт в сладостях за подобное обращение.

— А? Что такое? Ничего не слышу. — Лют притворно приложил ладонь к уху.

Ну, если он начал поддевать Лапа шуточками, значит, полностью пошёл на поправку.

Наконец раздался звон колокольчика, собирающего гостей на обед. Собственно, торжество вышло чисто семейным, присутствовали лишь Сорокины да тётушка с Милой, Лютом и Лапом, которого тоже усадили за стол.

На недовольный взгляд дедушки Ник прошептал:

— Я нашёл его на чёрном рынке в Почаине. Теперь это как бы наш талисман на удачу.

Дедушка лишь сдержанно кивнул в ответ. Потом процедил шёпотом:

— Излишняя сентиментальность в нашем деле скорее вредна, чем полезна.

Ник не стал напоминать деду о его собственной болезненной привязанности к незаконной дочери. Об этом вообще больше старались не упоминать.

Все потихоньку рассаживались за длинным столом, уставленным разнообразными яствами. В центре красовалась большая композиция из летних цветов и фруктов, в центре которой восседала фарфоровая сорока.

На аперитив подали нектар из свежей мяты с лепестками жасмина и дольками лайма из знаменитого чернореченского лимонария, затем салаты из первых овощей, запечённое филе судака во фруктовом маринаде с гарниром из молодого картофеля, цветной капусты и спаржи.

Разговоры шли о природе, погоде, городских новостях. Словом, о пустяках, как это предписано правилами приличия. Однако что-то словно висело в воздухе. Какая-то невысказанная напряжённость, будто перед грозой. Сначала Ник подумал, что это из-за волнения, но нет — духоту почувствовали все.

Когда подавали интермеццо — малиново-смородиновый сорбет с лепестками лаванды — дедушка всё же попросил открыть окно. Однако легче не стало — ветра не было совсем, цветущий сад словно бы замер, ни один листочек или лепесток не шевелился.

— Какая странная погода, — задумчиво произнесла матушка, выглядывая в сад.

Погодный флюгер в виде птиц на небольших сферах, закреплённый на высоком хромированном шесте, отчего-то полностью потух. Кристаллические сферы словно превратились в обычные мутные стеклянные шары.

— Неужели испортился, — вздохнула матушка.

— Наш тоже сегодня пришёл в негодность, — произнесла тётушка, глядя на всех по очереди. — А вы читали свежий городской листок? Кристаллы на бакенах ночью вышли из строя.

— Сразу все? — быстро спросил Лют, которому читать новости не давали вообще.

Тётушка только коротко кивнула. Потом мрачно переглянулась с дедушкой. Даже младшие сёстры Ника, до этого увлечённые сорбетом, положили ложечки на стол. Лап перестал грызть овсяное печенье.

— Наверное, это какая-то погодная аномалия, — неуверенно проговорила матушка. Потом, чтобы немного разрядить обстановку, произнесла: — Вы слышали, что в Нижнем городе собираются строить виадуки? Чтобы рабочим было удобнее добираться до работы и домой.

— Хорошее решение, так станет меньше ссор из-за заторов на дорогах, — поддержала беседу тётушка.

Скоро подали десерты: шоколадный торт с малиновыми прослойками и песочный торт с абрикосовым ликёром и розовой зеркальной глазурью. Судя по тому, что Лап умял по целому кусочку размером с него самого, сладости удались. Впрочем, и сам Ник оценил великолепные вкусы, только вот он вдруг заметил, что думал о странных знаках и предчувствиях теперь куда больше, чем о сладостях.