Когда панихида закончилась, дедушка любезно пригласил тётушку отобедать в их доме.

— Благодарю, — учтиво произнесла тётушка. — Однако правила приличия велят ещё и посетить Божедомку. Полагаю, будет уместным, если от имени семьи мы с Ники возьмём эту обязанность на себя.

— Что ж, не стану возражать, — кивнул дедушка. — Тогда вы отправляйтесь к божедомке и помяните там всех несчастных и обездоленных от имени клана Сорокиных. Людмилу мы доставим в усадьбу. Ждём вас к обеду.

Тётушка и дедушка раскланялись, и семейство Сорокиных вместе с Милой направилось за монастырскую стену, где осталась фамильная карета. Ник же предложил тётушке Матроне руку, и они чинно двинулись в другую сторону, где за выходом из монастыря, чуть в отдалении, располагалась городская божедомка.

Тётушка шагала медленно, чинно, кивая и улыбаясь знакомым, которые предпочитали здороваться с ней издалека, не подходя ближе, чем на три сажени. Хотя Усрула Прусак с сестрой и отцом даже взглядом их не удостоили, прошли будто мимо уличного фонаря.

Чуть потянув Ника за локоть, тётушка сбавила шаг и раскрыла чёрный кружевной веер. Прикрываясь им будто от пыли, наклонилась и тихо произнесла:

— Есть новости о купце Малышеве. Вчера в Алексеевском пассаже дамы судачили, будто его сестра едва сводит концы с концами. Даже надумала распродать некоторые вещи брата.

— Как же купец Робкий? — удивился Ник. — Разве он не намерен перекупить дело Малышева?

— Не перекупить, Ники, а забрать даром, — пояснила тётушка. — Оказалось, у Малышева были долги. Начали всплывать какие-то расписки и векселя. Авдотья в торговле не смыслит, так что дело её брата так и разойдётся мелочью по чужим рукам. А на что Робкому жена без приданого? Хорошо будет, если она по миру не пойдёт.

Ник молчал, мерно шагая по булыжной мостовой. Потом тихо просил:

— Значит, вещи брата продаёт?

— Именно, — кивнула тётушка. — Я кое-кого уже послала разузнать, что именно поступает в продажу и где. Хорошо бы выкупить кое-что.

Ник только кивнул. Он понял тётушку с полуслова. Ведь в вещах покойного Малышева вполне могло отыскаться что-нибудь интересное и важное для расследования его же смерти. И остаётся только надеяться, что про зеркало с фантомом никто спрашивать не станет, ведь оно так и хранилось у тётушки, а не в Ордене.

Дальше Ник и тётушка шли молча. Просто медленно шагали в ряде таких же горожан, идущих почтить память тех, о ком теперь и вздохнуть некому. Кругом шелестели листвой берёзы и щебетали летние птички, по небу плыли маленькие белые облачка, и казалось, в этом радостном мире нет места для скорби. Но увы — в любом, даже самом радостном и весёлом обществе всегда найдётся тот, кто спрячет за улыбкой старые ноющие шрамы и высохшие слёзы.

Скоро показалась и сама нижегородская божедомка — низкое здание из гладкого чёрного камня, без окон, за коваными воротами, над которыми висел старый поминальный колокол. Именно сюда со всего города свозили прах тех, кого некому было похоронить: жертв эпидемий, неизвестных странников, сирот без рода, самых бедных, обездоленных и одиноких.

Перед Ником и тётушкой медленно, опираясь на богатую трость, шагал граф Лебедянский, держа за руку внучку — белокурую девочку лет восьми.

— Деда, а зачем нам туда идти? — спросила девочка, указывая на божедомку. — Там же не наши родные.

Граф вздохнул и произнёс:

— Именно потому, что там не наши родные, мы туда и направляемся. Благородство — не только в крови, а ещё и в памяти. Мы должны помянуть тех, кого уже все давно позабыли.

У входа пришедших помянуть забытых встретил смотритель — высокий человек в сером плаще, лицо которого скрывал капюшон. Он молча кивал, когда все пришедшие бросали монеты в ящик для пожертвований, а из деревянной коробки брали по чёрной свечке.

Ник внёс лепту за себя и за тётушку, они взяли две свечи, перекрестились и вошли в низкое каменное здание, напоминавшее внутри лабиринт. Ниши в стенах, где теснились урны с прахом, были пронумерованы, но без указаний имён. Лишь изредка попадались таблички: «Жертвы оспы», «Неизвестные странники», «Сироты приюта св. Николая, погибшие при пожаре».

Следом за графом с внучкой Ник и тётушка подошли к стене с предлинным списком тех, чьи имена давно забыты, а прах по истечении времени уже смешан с нижегородской землёй. Именно сюда полагалось поставить поминальную свечу в длинный металлический ящик с песком.

Ник и тётушка подождали, когда граф поможет девочке затеплить свечку и установить её в песок, потом сделали то же. Далее все склонили головы в молитве. Ник честно пожелал всем, чей прах ещё хранился здесь или уже развеян, мирно упокоиться и попасть в Царствие небесное.

Но что-то свербело. Опять он что-то увидел и тут же забыл. Хотя нет, не успел. Жертвы пожара. Сироты из приюта. Попятившись, Ник на цыпочках прошёл к нише, где хранился прах погибших сирот. Всё оказалось верно — дата точно совпадала с той, когда взорвался камин в доме Прусаков. Семь лет назад. Но как сироты из приюта нижнего посада оказались тогда в Верхнем городе?

— Их привозили с монастырь, — шёпотом произнесла тётушка, становясь рядом. — А на обратном пути хотели показать Верхний город.

Ник перекрестился. Господи, этот некто убил куда больше людей, чем думал Ник. Не только Доротея, Юлия, отец и его информатор. Ещё несколько случайных людей, в числе которых оказались обездоленные дети из приюта. Ник мысленно искренне попросил, чтобы хоть на том свете этим детям было хорошо, чтобы хотя бы там они наконец забыли про боль, грусть, одиночество и нищету.

В этот момент в глубине колумбария что-то глухо стукнуло. Свечи замигали, а в воздухе появился запах ладана, хотя его здесь никогда не использовали. Все на миг замерли, но потом вернулись к молитвам и шагам мимо урн, будто ничего не случилось.

Как и предписывал обычай, Ник с тётушкой немного побродили по узким коридорам колумбария, дабы те, кто здесь покоится, хоть на день почувствовали, что они не одни, и их ещё кто-то помнил. Затем можно было наконец выйти на улицу.

Ник резко вдохнул тёплый летний воздух, наполненный ароматами листвы и первых цветов, и прищурился на ярком солнце. Вместе с тётушкой он присоединился к графу, который вместе с внучкой уже кормил птиц принесёнными из дома зёрнами.

Пернатые налетали на зёрна, хлопали крыльями, бегали по земле, лапками залезая на сапоги, отчего лицо само собой растягивалось в улыбке. Внучка графа смеялась в голос, глядя, как птицы сбегались к горстям зерна, и никто не посмел бы на неё шикнуть, ведь детский смех считался самой доброй приметой на помин.

Усрула Прусак с сестрой и отцом походя бросили птицам пару горстей и, ни с кем не попрощавшись, быстро удалились.

Ник перестал о них думать сразу, как только их силуэты смешались с тёмной толпой. Он ещё миг продолжал улыбаться птицам, но потом почувствовал лёгкий укол под затылок. Рана, что не беспокоила его с утра, решила напомнить о себе именно сейчас. Или это не рана?

Делая вид, что бросал зёрна в разные стороны, чтобы накормить как можно больше пернатых, Ник потихоньку обернулся. Да, это его кольнуло не от раны. А от взгляда.

Как обычно, в поминальный день у колумбария дежурили маги-некроманты. Сегодня, похоже, выпала смена Светы Векшиной. Увидев её, бледную и облачённую в длинную чёрную мантию, Ник так и замер с горстью зерна в руке. Она скользнула по нему взглядом и стала делать вид, что наблюдает за остальными поминальщиками. Однако Ник знал, что периферийным зрением она точно следила именно за ним.

Увы, правила строго запрещали разговаривать с некромантами в поминальные дни. Ник лишь медленно и вежливо кивнул, как, собственно, делали почти все, кто проходил мимо этих мрачных магов.

Света тоже чуть склонила голову. Но продолжала смотреть будто сквозь Ника.

Проходивший мимо молодой князь Волков, отряхивая рукава дорогого камзола, отороченного золотыми нитями, буркнул: