Всё это постоянно существует в моём сознании. То, что я устроилась не в трактир, а в «Находку», лишь внесло некоторые коррективы в моё будущее, каким я его вижу для себя. Я по-прежнему думаю, что накоплю на путешествие, или на свой дом — да, не с помощью готовки, но может, так даже и лучше. А если не получится… что ж, по крайней мере, проживу свою жизнь как нормальный человек.

Ох уж этот «нормальный человек»… Мне кажется, Элихане стало со мной скучно именно в тот момент, когда я произнесла это словосочетание вслух впервые. Было ли это моей ошибкой? Не знаю. Мастера из меня всё равно бы не получилось.

Зато теперь, когда в магию меня никто не тащит, я могу выбирать то, что мне по душе.

А вот жить, похоже, мне суждено на чердаках… Так я думала, оглядывая выделенную мне комнатку. Довольно просторную: половину чердачного помещения всего дома. В другой половине, за хлипкой дверью в стене, находился склад, куда Сатар попросил меня не заходить и тем более ничего не делать. Дескать, он сам когда-нибудь всё там разберёт, когда руки дойдут. Боясь представить, что такое в понимании Сатара «неразобранный склад», я и сама не горела желанием.

В отличие от того чердака, который был в Улье и куда мне часто удавалось пробиться как самой мелкой, здесь не было видно ската крыши изнутри. Вообще, если не выглядывать в окно, то не чувствуешь, что ты под самой крышей: обычные ровные стены и ровный потолок. Всё обшито деревом, которое пропитано чем-то липким — наверное, смолой. Маленькая кровать, кресло, столик с овальным зеркалом, вешалка за шторкой у двери и умывальник. Длинное окно, в которое смотрит подёрнутое облачным пухом трабастанское небо, а если подойти ближе, то видно улицу Прискорбную и её прискорбно низенькие, по сравнению с этим, дома. И угол со Скорбной тоже видно, и дерево на нём, затесавшееся на небольшом пятачке земли у стены.

Я хорошо его помню, это дерево. С постоянно трепещущими серебристо-зелёными листьями, некогда очень изящное и красивое, оно несколько лет назад было обожжено неосторожной похоронной процессией. Дерево удалось потушить, но с тех пор оно стало медленно умирать, и вернувшись в город, я обнаружила, что живых веток у него уже практически не осталось. А в следующем году, возможно, уже не будет вообще: дерево почернеет даже там, где коры не коснулся огонь. Не знаю почему, но мне становилось от этой мысли ужасно грустно, будто вместе с деревом должна была умереть часть меня. Я вспомнила, как ловко поднимала с земли монеты маленькими пальцами, как взлетала по водосточной трубе, перепрыгивала на ствол, а потом по веткам добиралась до крыши соседнего дома… Что ж, в каком-то смысле это действительно была часть меня. Прежней меня. Той меня, которую я оставляю в прошлом.

Я отошла от окна и снова огляделась, расплываясь в улыбке.

Как же тут хорошо! Так уютно. Гораздо уютнее, чем было у Элиханы. И, конечно, уютнее, чем в Улье. Если говорить объективно.

Я поставила сумку возле столика с зеркалом и села на кровать.

Впервые за долгое время я почувствовала себя спокойно.

«Я дома».

Это лучшая мысль в моей жизни.

Это лучшее утро в моей жизни, вот что. Самое безопасное, самое приятное утро за многие годы. Когда просыпаешься — и улыбаешься, потому что счастлива быть там, где ты есть.

Хотя, казалось бы, какие для этого причины?

Раньше я домом называла только Улей. И то всегда осторожно и как бы подразумевая оговорку: это дом для десятков людей, и я здесь больше приживалка, потому что пока ещё маленькая и мало чего умею. Но когда я возвращалась с рынка, разжившись чьим-то кошельком, и старалась не оборачиваться, чтобы не вызывать подозрений — хотя всегда, всегда боялась, что меня преследует жертва моей очередной проделки — я говорила себе, что вот уже скоро буду дома, и всё будет хорошо. Это был странный ход рассуждений, учитывая, что Улей, будучи оплотом многих трабастанских хулиганов и преступников, никогда не был действительно безопасным местом, но так я себя чувствовала тогда.

А теперь… теперь я могу называть домом другое место и на куда более законных основаниях. Я заработала это право и продолжаю зарабатывать. И меня не могут вышвырнуть отсюда в любой момент хотя бы потому, что я теперь общаюсь с приличными вежливыми людьми. Только если я нарушу закон… но этого я, конечно, не стану делать. Я же не дура.

Пока я умывалась, что-то начало происходить внизу: я как будто услышала голоса. Между мной и приёмной «Находки» было два этажа, но «весёлое» детство развило во мне особую чуткость. Я схватила гребень и, распахнув дверь, побежала вниз по лестнице, свободной рукой судорожно расправляя воротник-стойку у своего домашнего платья. По дороге чуть не рухнула, но не стала от этого осторожнее — всё-таки было бы ужасно досадно, если бы что-то важное случилось без меня!

Круглая площадка на втором этаже с двумя дверьми была пустынна. Рядом с лужицей солнца на паркете валялся несуразный цветастый половичок.

Голоса стали громче, оба были женскими. Я чуть замедлила шаг. Если бы говорил Сатар или хотя бы Дольн, можно было бы волноваться. А это…

Это были кухарка с Тарветой. Раскрасневшаяся стенографистка куталась в бледно-розовый, мягкий даже на вид халатик, а волосы у неё были влажные и оттого ещё более кудрявые. Наверное, женщина только что вышла из душа и столкнулась с домработницей: двери в кухню и ванную комнату почти вплотную прилегали друг к другу. Ужасно неудобно, наверное, но всё же отдельная ванная… с мылом, с бадьёй, а может, ещё и с горелкой, где можно воду подогреть… это же дар богов! Кого в таком случае может волновать расположение?

Оказалось, они обсуждали нашего клиента. То есть, сначала, видимо, его, а потом разговор перешёл к комнатным растениям. Кухарка делилась рецептом избавления от какого-то паразита, который начал жевать листья её драгоценных бегоний. Тарвета немного удручённо поглядывала в сторону приёмной, где виднелась часть ближайшего к коридору дерева в горшке. Или почти дерева. Секретарша недавно обнаружила подозрительные белые пятнышки на листьях и теперь боялась, что это проделки того же паразита. Кухарку она рассеянно поблагодарила за совет, однако, было видно, что возня с истреблением паразита ей совершенно не улыбается, и что она скорее всего подождёт, надеясь, что паразит всё-таки ни при чём, и пятнышки скоро исчезнут сами собой.

— А ты, Широчка, не сталкивалась с этим бедствием? — с надеждой посмотрела на меня Тарвета.

Я хмыкнула, представив горшки с геранью вокруг своего тюфяка в Улье, и покачала головой.

Потом мы разбрелись по своим делам. Тарвета отправилась к себе, кухарка стала собираться, попутно рассказывая мне, что на завтрак. Я слушала её, расчёсываясь перед небольшим трюмо, невесть как втиснутым в коридор. Трюмо… Я слышала, что так эту штуку назвала Тарвета, хотя сама видела подобную конструкцию впервые. Большое зеркало в резной раме и под ним тумбочка — и красиво, и удобно! Когда у меня будет дом, обязательно поставлю себе такое в прихожую. Конечно, список того, чем я мысленно обставляю дом своей мечты, уже давно перевалил пунктов за пятьсот, если не больше — но ведь никто не запрещает мне мечтать, верно?..

Заплетя волосы в косу, я положила гребень на тумбочку — на трюмо! — и отправилась было к вожделенному завтраку (успела проголодаться за ночь), когда меня окликнула кухарка.

— Диу Сатар не любит, когда вещи лежат не на своих местах. — Она взглядом указала на мой гребень. — Лучше сюда ничего не класть.

Я мысленно усмехнулась, вспомнив кабинет диу Сатара. Судя по творившемуся там ужасу, нельзя было сказать, что этот человек такой уж блюститель порядка. А тут всего лишь гребень.

Но вслух ответила с улыбкой:

— Я уберу чуть попозже.

В самом деле, карманов на моём домашнем платье нет, а подниматься наверх, чтобы отнести одну-единственную вещь… Делать мне нечего.

Кухарка ушла, а я с удовольствием навалила себе мясных шариков из стоявшего в плите чугунка, добавила к ним тушёной фасоли с помидорами и яичного салата. Божественный запах разлился по маленькой кухне, скользнул по деревянным шкафчикам, ткнулся в полупрозрачную занавеску на окне и по белому утреннему лучу заскользил в щель между приоткрытыми ставнями. Я представила, как позавидует мне случайный прохожий и ухмыльнулась.