Но я плюнула на этот момент, и Дольн, разумеется, тоже. И теперь…

«Теперь мы вместе». Так он мне сказал.

Ещё сказал: «Ты заслуживаешь куда лучшей жизни, чем была у тебя до сегодняшнего дня. И как можно скорее. Я сделаю всё, чтобы ты обрела эту жизнь».

Я хотела было возразить, что все заслуживают лучшей жизни; Элихана, например, не уставала мне это повторять, как и то, что только движение к лучшей жизни и имеет смысл. Иногда мне кажется, что именно поэтому она ушла.

Но вместо того, чтобы цитировать бывшую наставницу, я сказала: «Ты тоже заслуживаешь».

И Дольн улыбнулся. Словно именно таких слов и ждал от меня.

Иногда ему очень просто угодить.

На кухню я пришла раньше всех. С удовольствием помылась не остывшей с вечера водой, а вот причёсываться было лень. Ничего, всё равно пока никого нет, успею.

Была моя очередь готовить завтрак. Недолго думая, я пожарила нарезанные овощи сразу на двух сковородках, чтобы всем хватило, и вбила в каждую несколько яиц. Приоткрыла окошко, чтобы дым уходил прочь, к голубеющему небу. Втекавший в щёлочку воздух раннего утра холодил руки в подвёрнутых рукавах. Я долго терпела, пока к уютному шкварчанию еды не добавилось заунывное пение со стороны Скорбной улицы. Это пение, имитирующее звон медленных тяжёлых колоколов, когда-то служило знаком, что пора бежать к процессии, чтобы успеть собрать монетки. Сейчас же оно нагоняло странную, щемящую тоску, подозрительно похожую на дурное предчувствие. Я поёжилась и закрыла окно.

Первым на запахи прибежал, как ни странно, Дольн. Как будто ему тоже плохо спалось в эту ночь. Как всегда, с иголочки одетый, слишком торжественный для пока ещё чересчур блёклого, сонного дня.

— Доброе утро. Сегодня ты кашеваришь?

— Угу. Уже почти готово. Будешь?

— Да, давай. И сама тоже поешь, нас ждёт очень насыщенный день.

— Правда? — я обернулась к нему.

— Сатар хочет сегодня добить эти склады-мастерские. — Дольн опустился на стул, расстёгивая пиджак. Окно уже было несколько минут как закрыто, и кухня нагрелась от жара плиты. — Поэтому планировал начать пораньше. Кстати, мне нужно уйти часа в четыре, потому буду признателен, если ты меня сменишь.

Я поставила на стол две тарелки с дымящейся яичницей. Обыденность происходящего разговора угнетала.

Получается, ничего не изменилось не только для меня.

Ничего не изменилось вообще.

— Куда ты пойдёшь? — спросила я. Ответ не слишком был мне интересен, но необъяснимый страх перед неловким молчанием заставлял хоть как-то поддерживать разговор.

— Петушиные бои, — коротко ответил Дольн, отправляя в рот кусок яичницы.

Я уронила вилку.

— Что?! Ставки?!

Дольн недовольно смотрел на меня всё то время, пока жевал. А проглотив, заметил:

— Ты бы ещё громче вопила.

Я выдохнула, успокаиваясь, и понизила голос:

— Ты же завязал!

— Завязал, не завязал — тебе-то что? Между прочим, это для твоего же блага. Я же обещал… — Дольн сделал многозначительный жест, — ускорить процесс. Да не бойся, я буду осторожен. Главное — ставить только маленькие суммы. И уходить, когда понимаешь, что следующая ставка уведёт тебя в минус.

— Угу, — мрачно отозвалась я. — Легко сказать. Слышала я истории о тех, кто собирался вовремя уйти, но почему-то не получилось.

Брошенная вилка со звоном упала возле солонки. Вскочив, парень резко перегнулся через стол, так, что заострённый уголок полы его жилетки чуть было не уткнулся в яичницу — вовремя соскользнув с краешка.

— Я смотрю, ты понятия не имеешь, что такое поддержка, да? — зашипел на меня Дольн. Я сначала вздрогнула от испуга, а потом рассердилась. Вообще-то я была уверена, что перепады его настроения закончатся после минувшей ночи. Но нет, опять двадцать пять! — У вас, в вашей помойке, такое было не принято? Так вот, милая моя, что я тебе скажу. Если я что-то решил, я это делаю. И мне плевать, что ты об этом подумаешь. А твоя задача — не делиться своим бесценным опытом, а быть благодарной. Хотя бы попробовать научиться этому, ясно?

— А тебе, милый мой, — в тон отвечала я ему, так же вскакивая, — пора бы научиться делать разницу между реальной поддержкой и слепым одобрением твоих «гениальных» идей! У тебя уже были проблемы со ставками, и ты опять хочешь в это влезть, потому что якобы знаешь, что нужно делать! Так вот, в том подвале, когда запахнет петушиной кровью, тебе будет плевать на собственные знания. И ты проиграешься в пух и прах, помяни моё слово!

— Вот посмотрю я на тебя, когда приду сегодня вечером с сотней свернов в каждом кармане!

— С дырками в карманах ты придёшь! И будешь рассказывать, как из них монетки вывалились!

— По-твоему, я лжец?

— По-моему, ты законченный идиот!

Мне показалось, он меня сейчас ударит. У него даже руки сжались в кулаки. Вообще-то я бы не удивилась, потому что была уверена, что со своими женщинами так поступают все мужчины. Даже Рестину её муж периодически поколачивал, и все вокруг были уверены, что он имеет на это право, потому что она принадлежит ему. А я теперь вроде как принадлежала Дольну.

Но пальцы медленно разжались, и бить меня никто не стал. Вместо этого Дольн улыбнулся. Но так, что лучше бы ударил, честное слово.

Не переставая улыбаться, он медленно обошёл стол. Когда Дольн остановился, я могла чувствовать его дыхание у себя на виске. От его близости у меня внутри словно образовался маленький водоворот.

— Ах, ты маленькая грязная стерва, — ласково прошептал Дольн мне в самое ухо. Я тоже невольно улыбнулась. Мне показалось, он пытается свести всё к шутке, к дразнилке. — Думаешь, тебе теперь всё можно? Думаешь, я теперь буду плясать под твою дудку и делать то, что ты мне говоришь?

— Может, я просто беспокоюсь за тебя? — отозвалась я, тоже шёпотом.

— Оставь эти сказки. — Я почувствовала, что он снова начинает раздражаться, и мне вдруг пришло в голову, что о нём давно никто не беспокоился. — У нас с тобой был уговор: я ищу деньги, а ты помогаешь мне по мере сил.

Я хотела сказать, что уговор был вовсе не такой, но Дольн вдруг так крепко схватил меня пониже спины, что я задохнулась, и слова застряли в горле.

— Так ты придёшь сегодня в Будилки в четыре часа?

— Если уж мы команда, так и давай все решения принимать вместе, — прошипела я в ответ.

Пальцы сжались крепче, и я тихо ойкнула.

— Так ты придёшь?.. Доброе утро, Тарвета!

Стиснув зубы, я опустила голову, позволяя волосам упасть на лицо. Мы стояли так, что Тарвета ничего бы не увидела, если бы не обошла нас, и я это прекрасно понимала, но всё равно начала заливаться краской. Я почти не слышала, что щебечет секретарша: в ушах шумела кровь. Давно я не чувствовала себя настолько унизительно.

— Приду, — процедила я сквозь зубы, когда дверь ванной закрылась.

— Вот и умница. — Он разжал ладонь и легонько меня шлёпнул напоследок. — А когда я вернусь с выигрышем, я загляну к тебе. За поздравлениями. Так что не закрывай дверь на ночь.

Он спокойно принялся поедать подостывшую яичницу. Я же поняла, что мне кусок в горло уже не полезет. Мне хотелось то ли разреветься, то ли накинуться на Дольна с кулаками. Но я знала, что не должна этого делать. Как и не должна закрывать дверь перед сном. Рано или поздно каждая приходит к таким изменениям в своей жизни, и я их ускорила сама, когда поцеловала его накануне. Теперь нужно смириться и играть по правилам.

Мне захотелось глотнуть свежего воздуха.

Я вышла из кухни и, ускорив шаг, направилась к двери. Быстрей, быстрей… куда я торопилась? Я об этом не думала. Мне просто необходимо было оказаться как можно дальше от человека, который доедал яичницу.

Так я и выскочила на улицу, в чём была: в домашнем платье, в мягких тряпичных туфлях. И почти сразу врезалась в молодого человека, стоявшего в двух шагах от нашей двери. Вернее, врезалась бы, если бы меня вовремя не удержали за плечи, вынуждая остановиться.