На краю одного такого пятна, на старой брусчатке, лежал человек. Шагах примерно в двадцати от меня. Мне было видно подошву ботинка, серый костюм, часть руки. И ещё то, что этот человек мёртв. Я как-то сразу это поняла.

Будь на моём месте кто-то более разумный, он сразу бы ушёл оттуда. За полицией — или просто убрался бы подобру-поздорову, если бы полиции не доверял. Но что-то словно потянуло меня к лежащему. И я пошла — к лужице света, к ботинку, к руке, к костюму, который показался мне страшно знакомым. За моей спиной послышались встревоженные голоса — тех, кто тоже заметил, тех, кто тоже свернул в переулок и робко направился следом за мной…

Но я пришла первой. Опустилась прямо на брусчатку, неловко подогнув ноги.

На меня широко распахнутыми глазами смотрел мёртвый Дольн. Рот его был приоткрыт, как если бы он умер от ужаса или в отчаянной попытке сделать хотя бы ещё один вдох. Пальцы судорожно стиснуты, и вообще всё тело словно бы сведено судорогой. Слишком напряжённое. Будто бы оно и не было никогда телом живого человека. А было чем-то вроде куклы. Вещью.

Может, из-за этой вопиющей неестественности я и не стала кричать, рыдать, биться в истерике. В общем, проделывать всё то, что обычно делают люди, у которых внезапно умирает самый близкий человек. По крайней мере, в ту конкретную минуту. Закричал кто-то другой — какая-то женщина с дурным голосом.

А я отвела глаза от Дольна, пытаясь зацепиться взглядом за любое подтверждение реальности этого мира — и увидела разбитый флакон. Тот, в каких обычно хранят лекарства.

Я сидела и тупо смотрела, как свет фонаря играет в острых изумрудно-зелёных гранях, пока какие-то люди не оторвали меня от созерцания этого зрелища и не потянули вверх, вынуждая подняться на ноги.