Ладонь сползла ниже, на бедро. Я стояла, боясь шелохнуться. Всё моё ощущение себя как будто сосредоточилось в том месте, где тепло его руки проникало сквозь тонкую ткань штанов.

Он сделал маленький шажок вперёд, и рука стала действовать ещё смелее, медленно передвинувшись назад. Пальцы сжались — сначала легонько, потом сильнее…

Я чувствовала себя абсолютно беспомощной. В тех местах, где я выросла, на подобные вещи следовало отвечать пощёчиной и обкладывать того, кто распустил руки, отборнейшей бранью — чем звучнее, тем лучше. Но воспитанные женщины, одну из которых я успешно корчила из себя до настоящего момента, вряд ли вели себя так в подобных обстоятельствах. А как именно они себя вели — я понятия не имела.

— Не надо… — пролепетала я.

— Почему не надо? — Дольн откровенно веселился. — По-моему, тебе неплохо было бы сменить гардероб. — Пальцы другой его руки медленно заскользили по животу и выше, нащупывая под тканью рубашки рёбра. Замерли у груди, как бы в раздумьях. — Купить себе что-нибудь посовременнее. Или хотя бы снять этот дурацкий платок…

Когда ткань на моей шее пришла в движение, ужас захлестнул меня с головы до ног горячей волной, и дальше я уже не отвечала за себя. Вцепившись в узел так и не развязанного платка, как в самую большую в мире драгоценность, я рванулась, подобно дикому зверю, разве что не зарычала. Попятилась, не сводя взгляда с ошалевшего от такого сопротивления Дольна, потом распахнула дверь и выскочила в ночь.

Он догнал меня на следующий улице, и какое-то время мы быстро шагали вместе, не говоря ни слова.

— Вот уж не подумал бы, что ты такая недотрога, — сказал наконец Дольн, издав неловкий смешок.

Я продолжала молчать.

— Ну ладно, прости. Я перегнул палку.

— Всё в порядке, — быстро отозвалась я.

И тут же скривилась от фальши. Как что-то может быть в порядке? За одну минуту мне довелось пережить столько, что казалось, я вот-вот разорвусь на кусочки, и кусочки эти разметает по ночным улицам Трабастана… неплохая, кстати, судьба для такой, как я. Жаль, что моих способностей не хватит, чтобы выкинуть что-то подобное.

— Давай забудем то, что случилось, — предложил Дольн. — В конце концов, статуэтка у нас. Я бы не хотел терять такого партнёра, как ты, из-за своих шаловливых ручонок.

Снова смешок.

Я только и смогла, что неопределённо «угукнуть».

В «Находку» мы зашли по очереди. Вернее, сначала внутрь вбежала я и поспешила по лестнице наверх, не ответив на приветствие Тарветы. Мне хотелось добраться до чердака, запереть дверь и никогда никого не видеть.

Сколько прошло времени, пока я мерила шагами свою маленькую комнатку — понятия не имею. Мысли мои, которые поначалу метались в голове вспугнутой мошкарой, постепенно всё-таки выстроились в некоторое подобие порядка.

Дольн мне доверял, это я знала наверняка. И обделять его доверием в ответ было неправильно, учитывая, что доверие с его стороны — это большой шаг, на который он не для каждого расстарается.

Значит, пришло время всё рассказать.

Вполне возможно, моя история могла бы подождать до утра. Но я — я не могла. Знала, что не засну. И почему-то была уверена, что у Дольна тоже с этим будут проблемы.

Он открыл дверь на стук практически сразу, словно стоял рядом. Или, может, собирался уходить?

— Нужно поговорить, — сказала я без вступлений, уже позже сообразив, что воспитанные люди в подобных случаях извиняются за позднее вторжение.

Дольн молча посторонился, и я вошла в уже знакомую мне комнатку. Газовый рожок лил свет на бледные стены, разгоняя по углам темноту.

Мы сели на его кровать, и я, повернувшись, молча развязала платок.

— Что это? — спросил Дольн после небольшой паузы. — Шрам?

— Да. След от удавки. Знаешь, развалины в «буром»… в районе Горру? Раньше там стоял большой дом в несколько этажей. Многие его называли Ульем.

— Проходил мимо как-то раз, — осторожно ответил Дольн, глядя, как я снова торопливо завязываю платок.

Разумеется, подумала я, приличные люди редко появляются в тех краях. А если появляются, то не признаются.

— Я жила там когда-то. Вернее, жила я на улице, но меня часто пускали в Улей, как самую маленькую из беспризорников. Я часто ночевала у них на чердаке, особенно зимой. Если было место, конечно.

— А… если не было?

— Если не было, то под мостом, там не так сильно дует ветер, и можно развести огонь. А когда я только сбежала из приюта, то жила в фабричном квартале, на западной стороне города. Там иногда можно было устроиться поближе к какой-нибудь котельной…

Дольн медленно, понимающе кивнул.

— Продолжай, — сказал он.

И я продолжила. Сначала это было сложно — выталкивать из себя воспоминания, одно за другим. Но со временем они словно уплотнились, вытеснили маленькую комнату Дольна, охотно вобрав меня в себя. И тогда слова потекли сами.

Беда Улья была в том, что его считали оплотом преступности. Справедливости ради, надо сказать, что честных людей там действительно не водилось. Но преступник преступнику рознь. Я знала настоящих хулиганов из других кварталов: банда тех же «жёлтых», не задумываясь, пошла бы на убийство. В Улье никто не промышлял ничем подобным. Мелкие жулики, конокрады, несколько проституток, приходивших отсыпаться по утрам… Они жили вместе только потому, что вместе всегда надёжнее. Спокойнее. Там существовала так называемая «казна», куда складывался небольшой процент с заработка, каким бы он ни был, и это тоже делалось для всеобщего удобства. А ещё для защиты: если ты не забывал складывать в «казну» монетку-другую, то мог быть уверен, что никогда не останешься голодным, даже в самые тёмные времена. Потому что Улей всегда защитит тебя и накормит.

Мне, впрочем, рано было задумываться о таких вещах: ведь я ещё почти ничего не зарабатывала, только училась. К тому же официально не принадлежала к Улью, как и все, кого иногда пускали на чердак. Но нам позволяли там жить, а иногда и есть, потому что Улей населяли люди, по большей части, незлобные и понимающие.

Но слухи ходили всякие. И, конечно, градоправитель не хотел ни во что вникать и ни с чем разбираться. Вступая в должность, он громко заявлял, что в разы уменьшит преступность и число беспризорников в Трабастане. Наш город, хоть и не был столицей, являлся всё же довольно крупным и известным, в том числе за границей — в основном, благодаря своим фабрикам. Трабастанские украшения, а также одежда и обувь ценились во всём мире. Трабастан был частью процветающей Гальсарии — и в то же время её позором. Из-за таких, как я. Нечастые туристы, добиравшиеся до нас по морю или суше, жаловались, возвращаясь к себе на родину: «Ступить некуда от попрошаек! Ходить по улицам можно, только прижимая бумажник к груди, иначе сопрут! А ночью вообще нос на улицу боишься высунуть…». А должны были хвастаться многочисленными покупками и захлёбываться восторгами, как делали во многих других гальсарских городах.

Король Кальванд очень был недоволен Трабастаном. Не сомневаюсь, что обещания градоправителя были сделаны, в том числе, с тем расчётом, чтобы подлизаться к его величеству, не только к избирателям. Но, как бы там ни было, он очень рьяно взялся за их выполнение. Только вместо того, чтобы улучшить условия проживания людей или придумать новые рабочие места, он выбрал дорогу попроще.

Он решил ликвидировать «рассадник гадости», использовав для этого самые нечестные средства.

Впрочем, не один решил. Подобные вопросы обычно обсуждаются за Столом Бесед, и так было испокон веков во всех инстанциях Гальсарии, со времён какого-то там Эколфа, посадившего своих ближайших сподвижников за круглый стол, чтобы в действительно важных делах ничей ранг не имел значения. И у градоправителя Трабастана тоже, конечно, имеется свой Стол Бесед. Ведь всем известно, как он чтит традиции.

Люди, которые сидели за этим столом в тот день, когда решалась судьба Улья, наверняка ели пирожные и запивали их каким-нибудь малиновым взваром. И так, между делом, в тёплой и светлой комнате, на сытый желудок, власти города решили: уничтожить. Устроить кровавую расправу и не жалеть никого. Твердыня, которую знали в Трабастане как Улей, падёт, а вместе с тем притихнут и прочие. Убийств и грабежей станет меньше, беспризорники попрячутся в подвалы, и на какое-то время на город снизойдёт благоденствие.