В безоконном холле, вместо привычных газовых рожков, я увидела навесные канделябры с толстыми белыми свечами. Блики на позолоте, запах воска, смешивающийся с тонким ароматом неизвестных мне цветов. Цветы стояли на столике и комоде в высоких вазах, настолько воздушных и хрупких на вид, что рядом с ними было страшно дышать. Одна мне особенно запомнилась: изящная, перламутровая, с настоящей маленькой картиной на боку — а на картине лесное озеро и чудесного вида женщины в струящихся платьях, танцующие на берегу…

Стоит ли упоминать, что эта ваза тут же попала в мою воображаемую гостиную? Думаю, это излишне.

— Добрый день, юная дия. — Пожилой мужчина с обвисшими седыми усами появился на пороге зала бесшумно, я не услышала ни одного его шага по паркету. — Меня зовут Кульрем. Могу ли я вам чем-то помочь?

— Добрый день. Я из агентства «Находка», мы занимаемся поиском вещей…

Не знаю почему, но говорить слово «важные» я по-прежнему не могу, слишком уж вычурным оно мне кажется.

— О, — перебил меня старичок. — Так мы почти коллеги. Я ведь тоже ищу вещи… Прошу вас, пройдёмте в зал, там нам будет удобнее разговаривать. В это время посетителей практически не бывает, так что вряд ли кто-то помешает нашей беседе.

Беседа, по правде говоря, получилась не сразу. Когда я оказалась в главном зале, меня сковали немота и неподвижность. Реки времени нахлынули на меня, накрыли с головой; со мной словно говорили картины и рамы картин, скульптуры и вазы, статуэтки и напольные часы. Свет с улицы проникал в большие окна сквозь неплотные светлые шторы, рассеиваясь и как бы сообщая комнате со всем её содержимым больше таинственности.

Хотя куда уж больше.

Голос старого галериста послышался словно издалека:

— Вижу, вам по нраву моя коллекция?

«По нраву». Какое странно выражение, как из книжки. И совершенно неподходящее к тому, что чувствовала я.

Я крепко зажмурилась, чтобы прогнать наваждение, и снова открыла глаза.

— Очень красиво, — пролепетала я. — Диу Кульрем, я ищу одного художника. Он автор портрета, который выкрали у нашего клиента. По правде говоря, о нём практически ничего не известно: только то, что у него длинные светлые волосы, и что он перевязывает тесьмой, когда работает.

— К сожалению, не припоминаю никого похожего. — В голосе галериста действительно звучало сожаление. — Возможно, кто-то из новичков… Если бы этот человек продал хотя бы пару картин, уверяю вас, я бы знал о нём. Попробуйте поискать в районе Будилок, там можно бывшее складское помещение снять под мастерскую. Очень недорого, многим начинающим подходит. Да и не начинающим тоже…

Я призадумалась. «Белый», он же Будилки, считался приличным районом, я его помнила по малоэтажным домам с плоскими крышами и большими цветочными горшками на балконах, но никак не по складским помещениям. Впрочем, я там и не бывала почти.

— Как вы думаете, кому мог быть интересен портрет, нарисованный начинающим художником? Я имею в виду, настолько интересен, чтобы его красть?

Диу Кульрем выглядел растерянным.

— Сложно сказать… Может, кто-то заходил в гости к владельцу картины, и портрет так ему понравился, что человек просто не удержался? Не все тени, живущие в нас, поддаются обузданию. Вот и он не смог…

Я кивнула. Примерно так думала и я сама. К Легарну ходили сплошь приличные люди. А если бы и влез в неосмотрительно открытое окно грабитель, то наверняка бы нашёл что-то более ценное. По крайней мере, забрал бы немногие дорогие вещи и деньги — а те как раз остались нетронутыми.

— Впрочем… — протянул галерист задумчиво, — есть у меня версия… Не знаю, насколько она вам поможет, но вдруг… Скажите, дия, доводилось ли вам слышать о коллекционерах душ?

Я покачала головой. Звучало, честно говоря, жутковато.

— Некоторые считают, что в портрете остаётся частичка души того, с кого этот портрет писался. Я знаю нескольких человек, которые коллекционируют именно портреты. Причём обязательно те, где у натурщика открыты глаза. Коллекционируют, прошу заметить, не потому, что любят искусство — по крайней мере, не только поэтому. Они считают, что части душ, якобы заключённые в этих изображениях, помогают им. Помогают тем, на кого смотрят.

— Простите, но… в чём помогают? — осторожно спросила я.

— Во всём, в чём может понадобиться помощь. — Диу Кульрем развёл руками. — Чаще всего речь идёт о магии. Известно, что магия — сложнейшее искусство, требующее невероятного напряжения сил. Однако не все, желающие постичь эту науку, готовы тяжело работать. Вот и ищут себе помощников.

— И как, этот метод действует? — не удержалась я.

— Вы удивитесь, но да, — серьёзно ответил галерист. — По крайней мере, один из моих клиентов, коллекционирующий портреты, заявляет, что колдовство у него стало получаться лучше. Хотя я больше склонен полагать, что это плоды постоянной практики. На худой конец, простое самоубеждение.

— Почему?

— Я не верю в достижения, которым не предшествует долгая кропотливая работа. — Кульрем улыбнулся. — Но коллекционеров душ в Трабастане хватает. Не все собирают портреты из-за желания овладеть магическим искусством: кто-то хочет продвинуться по службе, кто-то положил глаз на соседскую девушку, которая не отвечает взаимностью… У всех свои страсти. А знаете, чем они объясняют то, что портреты не приносят желаемого результата?

Я, заинтригованная, покачала головой.

— Мало портретов, — просто ответил галерист. — Нужно купить больше. Или не купить… Не у всех есть средства, чтобы приобрести картину. И не все обладают умением убеждать — а далеко не каждый обладатель произведения искусства готов с ним расстаться, даже за большую сумму. Возможно, ваш клиент нарвался на такого одержимого… Но это всего лишь предположение, не более.

Я поблагодарила диу Кульрема и покинула его галерею в куда большей задумчивости, чем заходила в неё.

У меня было чувство, что я нашла нужный след.

Впрочем… для очистки совести следовало наведаться в «белый» район. То есть в Будилки.

Когда-то здесь стояла высокая башня с колоколом. Колокол звонил — рабочие просыпались и шли строить Трабастан. Башни давно уже нет, а одноэтажные хибарки, в которых ютились строители, переделали под склады. Только название и сохранилось в память о тех славных временах двухсотлетней давности.

Гуляя вдоль складов в Будилках, я удивлялась, как это место не стало прибежищем для разнообразного сброда. Кто-то другой платит за аренду, чтобы хранить какой-нибудь хлам, а ты осторожненько отодвинул хлам и живёшь. Удобно ведь!

И всё же я не нашла ни одного признака того, что здесь кто-то прячется. А я искала и, без сомнения, увидела бы, глаз у меня намётан. Возможно, близость полицейского участка сыграла свою роль, но два квартала — это не так уж и мало. Сюда могут год не сунуться, если не случится чего. Да и вообще, «белый» — спокойный район…

Впрочем, по возвращении в Трабастан я стала понимать, что политика градоправителя дала свои плоды. А может, это судьба Улья так подействовала на всех. Не знаю, как насчёт преступности, но попрошаек и мелких воришек на улицах стало действительно меньше. Рыбка покрупнее, я думаю, уплыла на дно, затаилась…

Счастливы ли они — те, кто громче всех возмущался и призывал на наши головы Великую Тень? Чувствуют ли, что город стал чище после того, как они «уничтожили оплот трабастанской преступности»?

Не они сами, конечно, это следует понимать. И даже не полицейские. Градоправитель, когда вступал на свою должность, слишком громко обещал расправиться с нами, но даже он понимал, что полиция не потянет Улей и трущобы рядом с ним.

Он решил действовать наверняка и втихую нанял людей без чести и совести. Много, очень много людей. Бывшие воины, в мирное время скучавшие без дела в кабаках, самые продажные жулики и убийцы из соседних районов, даже обыкновенные малолетние хулиганы, которые только научились обращаться с ножом. Мне казалось, что в пылу творившегося там ужаса я видела пару-тройку знакомых лиц, хотя и не поручусь.