Расплывшись в предвкушающей улыбке, я подошла к окошку, где, как обычно, сидела хмурая жена диу Буркада, и впервые в жизни купила рогалик. Как честный, платёжеспособный человек.
Но сразу есть не стала — отложила на потом, до тех пор, пока не покончу хотя бы с одним делом на сегодня. Бумажный свёрток с рогаликом прекрасно поместился в мою сумку.
Искомый дом находился в двух кварталах от площади. Длинный, из светлого камня, он предназначался для нескольких семей. У нужной мне двери на самодельной лавочке сидел пожилой человек в кепке и курил папиросу. За последнее время я успела отвыкнуть от запаха табака, и теперь невольно морщилась, встречая на улице курильщика. Не удержалась и сейчас. Однако человек не заметил не только моей гримасы, но кажется, даже меня самой.
— Добрый день, — поздоровалась я. — Вы диу Лоррин?
Курильщик поднял на меня выцветшие глаза под набрякшими веками.
— Добрый день. Да, это я… Вы знали моего сына?
Я нахмурилась и покачала головой. Один только звук его голоса сделал невыполнимым моё намерение рассказать байку о начинающей коллекционерке душ.
— Так я и думал. — Мужчина затушил сигарету о край лавки. — Зря только сижу здесь с самого утра. Знал же, что у него не было друзей.
— Давайте я посижу с вами.
Не дожидаясь ответа, я опустилась на лавку рядом с диу Лоррином.
— Вы ведь, наверное, пришли ко мне по какому-то делу? — спросил он без особого интереса.
— Я работаю в агентстве по розыску пропавших вещей, — сказала я. Казалось бы, в среде, где я выросла, жизнь человеческая — как чужая, так и своя — не должна была дорого стоить. И всё же, меня приучили с уважением относиться к смерти и к тому горю, которое она вызывает у близких. А когда уважают, тогда не лгут. — И я действительно пришла к вам по делу. Но оно может подождать.
Диу Лоррин вздрогнул и повернулся ко мне. В его взгляде мелькнул испуг.
— Гальт что-то украл?
— Нет-нет, — поспешила успокоить я старика, догадавшись, что речь идёт о его сыне. — Я пришла, в некотором роде, за консультацией. Мы сейчас общаемся со всеми людьми, которые коллекционируют портреты. И кое-кто посоветовал обратиться к вам.
Лоррин вздохнул и снова уставился перед собой.
— Я уже давно ничего не коллекционирую. Когда-то я работал в банке и хотел занять более высокое место. И… не то чтобы я верил, будто взгляды с портретов помогут мне в этом. Но сама идея мне нравилась, и когда появлялись лишние деньги, я покупал картину… Сейчас-то я уже на пенсии. Ушёл с той же позиции, на которой проработал последние двадцать пять лет. — Он негромко и печально усмехнулся. — Но если хотите что-то спросить, то спрашивайте, конечно.
— Думаю, в этом нет необходимости… Послушайте, я… у меня есть с собой рогалик.
Диу Лоррин кивнул.
— Пойдёмте в дом тогда.
Я никогда не видела погребального зеркала — таким, каким оно бывает у обычных людей. Если в Улье кто-то умирал, то вещь покойника клали рядом с совсем маленьким зеркальцем или даже осколком — смотря, что удавалось найти. Почему у кого-то однажды мир духов стал ассоциироваться с зеркалом, я не знаю; но идеи бывают живее своих создателей, и порой ощущение, будто из отражения на меня смотрят, ловлю даже я.
Впрочем, я и представить себе не могла, насколько обряд прощания, к которому я привыкла, отличается от того, что может себе позволить человек хотя бы со средним достатком. Зеркало на подставке было совсем небольшим; оно стояло на столике возле окна, на месте, куда часто падает свет, как и было положено. Но возле зеркала, помимо блюда для хлебных подношений — тех, которые несколько дней спустя скормят птицам — находились вещи. Не одна вещь, понимаете? Их было несколько.
Я увидела клетчатую кепку, возле неё — нож с удобной на вид металлической рукоятью, небольшой портсигар и простую оловянную ложку, книжку в мягкой обложке, на которой было написано «Сказки», и непонятного назначения стеклянный шарик, пронзённый солнечным лучом. Книжку, конечно, положил сюда диу Лоррин: не смог отказать себе в такой малости, хотя и понимал, что сам владелец позабыл об этой книжке много лет назад, даже Сатар, наверное, не уловил бы их связи. Но если бы её здесь не было…
Странное чувство охватило меня у этого столика. Я смотрела на аккуратно расставленные возле зеркала предметы и мне казалось, будто вот-вот я увижу лицо того, кому они принадлежали. Будто черты неизвестного, никогда прежде не встречавшегося мне мужчины непостижимым образом нарисуются, сложатся из ножа, кепки и шарика.
Будто человек после смерти распадается на вещи, которые, при желании и умении, можно снова сложить в…
Я помотала головой. Что за наваждение?
Вещи — это пыль. Мне ли не знать об этом? Мне, которой никогда ничего не принадлежало?
Попытка образумить саму себя провалилась с треском. Потому что в этот самый момент мне вдруг пришло в голову, что если я вдруг умру прямо сейчас — то возле моего погребального зеркала положить будет нечего. Это мысль отчего-то дико напугала меня; я вцепилась в край столика, чтобы ощутить хоть какую-то опору в этом мире, чтобы коснуться хоть чего-то материального прямо сейчас — и чтобы это материальное коснулось меня.
Голос диу Лоррина доносился до меня как сквозь подушку.
— Я положил на блюдо его любимый хлеб с тмином… Я сам всегда терпеть не мог тмин. А Гальт любил.
Гальт…
Я снова обвела взглядом вещи у зеркала.
Произнесённое имя сделало их ещё более живыми. Я уже почти видела лицо Гальта, чувствовала его, как будто он был моим старым знакомым. Как будто я его знала.
Головоломка стала казаться совсем простой. Особенно для того, кто умеет повелевать такой штукой, как время. Не всегда, ненадолго, но всё же.
Это тоже сложно. Но это — точка на том же самом пути…
Собери из вещей человека…
Собери из вещей…
Внутренний зов становился нестерпимым. Мне почудился запах, травянисто-земляной и чуть-чуть влажный, какой часто можно уловить в лесу. Для меня это был запах свободы. Времени, где не существовало никаких условностей, никаких правил. Лучший, приятнейший из запахов…
Мне хотелось во что бы то ни стало пересечь эту границу. Самую таинственную из границ. И ведь где-то в глубине души я чувствовала: могу… Да даже если не могла! Вопрос был вовсе не в умении. Вопрос был в том, осмелюсь или нет…
— Нож, конечно, выглядит устрашающе, но вы не обращайте внимания, Гальт никогда не использовал его против людей. Носил просто так. Да и город у нас всё-таки неспокойный… Или вот, например, он любил очищать яблоки от шкурок — одной такой длинной лентой, знаете… Всегда радовался, как ребёнок, если удавалось очистить яблоко за один раз…
Здесь, возле вещей мёртвого сына, этот человек словно оттаял внутри. В его голосе появились просительные и даже как будто виноватые нотки. Ему очень, очень хотелось, чтобы незваная гостья ни за что, никогда не подумала бы ничего плохого о его мальчике.
И я услышала это. И дрогнула. И усилием воли уняла проснувшийся во мне внутренний голос, такой похожий на голос моей пропавшей наставницы. Призрак решённой головоломки растаял, как льдинка в тёплой ладони.
Я достала рогалик и положила его на блюдо. Отошла на несколько шагов назад, комкая бумагу, в которую он был завёрнут. Впервые оглядела комнату, её стены, увешанные нарисованными лицами неизвестных людей. Они не смотрели на человека, которого не смогли сделать ни богаче, ни счастливее. Они, как мне теперь казалось, смотрели туда же, куда только что чуть было не заглянула я.
— Пойдёмте, сядем за стол. Я приготовил лепёшки и морс…
И я направилась вслед за диу Лоррином к круглому непокрытому столу, на котором стояли поминальные угощения. И села, и пригубила морс. И стала слушать, как разговорившийся диу Лоррин рассказывает о своём погибшем сыне, работавшем посыльном у одного очень уважаемого в городе человека. Этот человек держит аптеку в Лаикки, на Колёсной улице, знаю ли я такую?..
