— В самом деле? — оживился Дольн. — Я тоже давно хочу совершить одну небольшую поездку… а может, и большую… в общем, отлично понимаю вас!

— Но вы, наверное, уже не раз её совершали. А я вообще никогда в море не выходила… — Я завистливо вздохнула.

— Так и я не выходил. Я немного помогал отцу на производстве, но на этом моё знакомство с морем и заканчивается.

Мне нравилось, что Дольн разговорился по дороге. Наша беседа складывалась очень легко, и мы как-то сами не заметили, в какой момент перешли на «ты». Я тогда ещё не понимала, что в те драгоценные моменты нас соединило, вернее, объединило нечто невидимое. И имя этому невидимому было «море». Нас связала стихия, которая жила в наших сердцах, и с которой ни я, ни Дольн никогда прежде не соприкасались по-настоящему.

После Мареевой перспективы мы оказались в «жёлтом» районе. К счастью, в лучшей его части: в новом квартале с довольно широкими улицами, множеством скверов и двумя парками. Возле одного из парков и находился дом семьи Дольна.

Настроение моего спутника заметно испортилось.

— Пойдём лучше сразу в её павильон, — решил он. — Если Яры там не будет, то уже вернёмся сюда. Но скорее всего она там. Она почти постоянно там.

— А павильон где-то в другом месте находится?

— В парке. — Дольн сделался ещё мрачнее. — Папаша подарил любимой доченьке, когда фотографический портрет её авторства попал на городскую выставку. Его повесили в самом тёмном углу дальнего зала, но это до сих пор считается главным Яриным достижением.

Сквозь ширму привычной насмешливости просвечивало презрение, едва ли не злоба. Это немножко резануло мне слух, но Дольн тогда уже начинал мне нравиться, и я списала странности его интонации на собственное воображение.

«Павильон» представлял собой берёзовый сруб с большими полукруглыми окнами, одно из которых было распахнуто настежь. Скорее всего, Ярвея находилась внутри. Или у неё было нечего красть.

Я залюбовалась строением: пёстрое и воздушное на вид, оно приковывало к себе взгляд и заставляло мечтать о чём-то похожем.

Дольн сунул голову в открытое окно и дёрнул в сторону тюлевую занавеску.

— Эй, сестрица! Откроешь? Поговорить надо.

— И тебе здравствуй, — услышала я изнутри голос, при звуках которого в воображении возникало что-то кружевное и серебристое. — Сейчас открою, подожди, пожалуйста.

Мы подошли к двери, и вскоре та распахнулась, явив нашим взорам воздушное создание с длинными светлыми волосами, заплетёнными в причудливую косу почти до пояса, и большими серыми глазами навыкате. Длинное светло-голубое платье облегало худенькую фигурку.

— О… — прошелестело создание, увидев меня. — Добрый день! А я думаю, почему мой брат такой вежливый…

На бесцветных губах появилась лёгкая улыбка.

— И не влезаю в окно? — насмешливо уточнил Дольн. — Это моя коллега, Вейшира. Вейшира, это Ярвея.

— Проходите, пожалуйста. — Девушка посторонилась.

Плюнув на приличия, я во все глаза разглядывала внутреннюю обстановку павильона.

Тюль, кружева, многочисленные салфетки на тумбочках. Эти детали уюта приводили меня в восторг — даже больше, чем картины и фотографии, висевшие на стенах или стоявшие в рамках. А ещё серебряный сервиз на круглом столе! Стол был небольшой, но сразу чувствовалось, что он не стоит без дела, что за ним принимают гостей. Вон и пепельница, такая же серебряная, а на сервизе ещё не высохли капли после мытья — из этих чашек совсем недавно пили…

— Честно говоря, я не знаю, чем могла бы вам помочь. — Усадив нас с Дольном в удобные кресла, Ярвея прошлась по комнате. Я невольно отметила величественную походку, неожиданную для её склада. Шаги при этом были почти бесшумными. — Я действительно знаю много художников, но найти того, кто вам нужен, не имея на руках примера работ… Длинноволосых, кстати, среди их братии хватает, почему-то трабастанские художники любят отращивать волосы. Но лично я помню темноволосых или шатенов… а блондинов… даже не знаю. Попробуйте обратиться к диу Кульрему, он — лучший галерист в Трабастане, я покупаю у него картины обычно. Он знает почти всех художников в городе.

Пока Ярвея рассказывала, как нам найти галериста, я продолжала осматривать павильон. Оценив тумбочки и салфеточки, я, наконец, отдала должное картинам и фотографиям.

Я ничего не понимаю в живописи (да и откуда мне?), но общая тематика работ показалась мне мрачноватой. Озёра при лунном свете, голые деревья, которые сильный ветер гнул к земле, тёмные каменные здания, заслонявшие небо… На фотографиях же был изображён либо сам павильон, либо парк; на многочисленных фотографических портретах присутствовали мужчины в костюмах, большинство почему-то — с недружелюбными лицами, и одна темноволосая улыбающаяся женщина лет пятидесяти, в которой я, с удивлением, узнала Сойку, торговавшую пирожками на маленькой оживлённой площади в другой части «жёлтого» района — той, куда лично я всегда старалась не соваться. В Улье ходили слухи, что пирожки — это только прикрытие, и что она, на самом деле, является глазами и ушами «жёлтых», одной из самых опасных трабастанских банд.

Вряд ли дочь судостроителя имеет такие знакомства. Скорее всего, Ярвее просто Сойкино лицо понравилось, и она пригласила её за небольшую плату попозировать для съёмки. Лицо у Сойки и впрямь выдающееся, хотя не сказать, чтобы красивое: длинный острый нос, крупные зубы, брови вразлёт, из-под которых цепко смотрят чёрные глаза. Мне живо вспомнился и голос Сойки — этакий пароходный гудок, вмиг перекрывавший весь трабастанский шум: «Пирожки-и-и! Кому пирожки-и-и-и!»… Да, яркий образ, который вполне способен привлечь человека с художественным вкусом.

— Спасибо, Яра, — сказал, тем временем, Дольн. — Сходим к этому галеристу… Папе передавай привет. Как у него дела идут?

— Вполне неплохо, — отозвалась Ярвея. — Заходи как-нибудь. А то ты поселился в своей «Находке», а про родной дом и не вспоминаешь…

— Непременно. — Губы Дольна расплылись в такой выверенной улыбке, что я сразу поняла, как нескоро он ещё встретится с отцом.

У меня немного испортилось настроение, и с гостеприимной хозяйкой павильона я попрощалась довольно прохладно.

Что жаль: Ярвея мне понравилась.

Выйдя из дома, мы с Дольном сразу решили, что к галеристу пойду я, а он отправится в полицейский участок, спросит у своего знакомого, были ли ещё случаи исчезновения в городе картин или других предметов искусства.

Но пути наши расходились не сразу, поэтому какое-то время мы шагали вдвоём. Шагали молча — до тех пор, пока я не выдержала и не выдернула Дольна из омута задумчивости. И выбрала я для этого не самый приятный способ.

— Ты не любишь отца и сестру, потому что они не дают тебе денег?

Прозвучало дико даже для меня. Раньше я представить не могла, что своих родных можно не любить. Но то, что я видела, выглядело именно так.

Дольн сердито фыркнул:

— До чего нетактичный вопрос!

Я смутилась. Да, тактичность — не моя сильная сторона. Мне почему-то казалось, что раз мы перешли на «ты», то потребность перефразировать прямые вопросы отпала. Но, наверное, есть ещё какие-то правила, о которых я не знаю.

— Ладно, — проворчал Дольн. — Раз уж это так заметно, то почему бы и не сказать… Я люблю отца с сестрой. Но они меня бесят. Я, как смотрю на эту мазню, не могу не думать о том, сколько всё это стоит. И что Яре не пришлось даже пальцем о палец ударить, чтобы получить эти деньги. Она якобы помогает в делах верфи, но я уверен, что это выдумки. Как она может в документах разбираться, понятия не имею… Меня этому учили: документационное сопровождение производственных работ — моя основная специальность. Учили именно для того, чтобы я участвовал в семейном деле. При этом всем занимается почему-то именно Яра! Могу себе представить… А отец… Он давно списал меня со счетов. Ещё когда я из долгов не вылезал. Но ведь всё изменилось, у меня работа, я практически не делаю ставок, я перестал общаться со своими друзьями из колледжа, которых он не одобрял… И всё равно, стоит ему меня увидеть, как у него на лице появляется такое выражение, будто перед ним не родной сын, а навозная куча!.. Прости, пожалуйста.