Стараясь не попадаться на глаза блюстителям порядка, я застыла у бочки-клумбы, покрашенной модной серебристой краской, и делала вид, что изучаю витрину. Хозяин аптеки зачем-то натаскал в неё большие валуны и мох, навтыкал искусственной травы и веток, а на ветках как-то расположил многочисленные флакончики и бутыльки с пробками. Наверное, Аптекарь хотел тем самым показать, что его снадобья были созданы как бы самой природой, а он ей только помогал своим мастерством. Однако ни для кого не было секретом, что Аптекарь использует в работе самую тёмную магию — то есть ту, где в ход идут кровавые обряды и жертвоприношения, иногда даже человеческие. Элихана рассказывала мне об этой неприглядной части своего ремесла, отмечая, впрочем, не столько её неприглядность, сколько трудоёмкость. По словам моей наставницы, этот подход часто использовался в древности, когда другие попросту не были открыты.

«Сейчас существуют более быстрые и лёгкие пути, — говорила Элихана. — Так что об этой ерунде забудь. Я тебя учить ей не собираюсь, а сама ты вряд ли сможешь найти полезную информацию. Разумеется, есть кое-какие книги, но далеко не всем им можно верить; язык менялся с течением времени, и осталось очень мало пособий по древней магии, которые сможет понять современный человек. Может, конечно, придумать — чем в итоге многие и занимаются. Оттуда же растут ноги у этих сказок про духов, якобы дарующих волшебные способности. Всё это, в лучшем случае, оказывается абсолютно бесполезным. В худшем — приводит к весьма плачевным, а главное, к неточным результатам».

Однако Аптекарь явно как-то заполучил нужные книжки, потому что, не являясь Мастером Магии, можно было достичь таких высот только с помощью тёмной науки. А его зелья и порошки творили великие дела: исцеляли неизлечимые, казалось бы, болезни, создавали невидимые границы для вредных насекомых, причём эти границы действовали годами — и делали какого-нибудь фермера на выселках настоящим богачом; наводили дурман на того, кто вдыхал пар из разбитого пузырька, порабощали волю и вдохновляли.

Но витрина, чего греха таить, выглядела приятно и располагающе.

Итак, я стояла у бочки, а Аптекарь как раз решил выйти на улицу, выкурить трубку. То ли курить в самой аптеке было опасно, то ли просто размяться решил. Высокий, худой; волосы короткие, тёмные с редкой проседью, и такая же бородка.

Несмотря на то, что дело происходило промозглой осенью, Аптекарь перед выходом не соизволил накинуть ни сюртука, ни плаща. Так и стоял в брюках и жилете, из-под которого высовывались рукава удивительно белой сорочки, закатанные до локтей. Очень хорошо помню его руки, державшие трубку и спичку: тощие, даже какие-то костлявые, с большими фалангами и выпуклыми венами. Он увидел меня боковым зрением и тотчас же повернул голову. Выпустил облачко дыма во влажный осенний воздух и замер, глядя на меня в упор тёмными глазами из-под густых, вразлёт, бровей. Нос у него был какой-то загнутый, как клюв коршуна.

Несмотря на свой возраст, я не отличалась впечатлительностью. И всё же этот взгляд заставил зашевелиться короткие волоски на моей шее, под неизменным, перехваченным несколькими лоскутками хвостом. Если бы Аптекарь мог уничтожать глазами, меня бы уже не было. Я, в своих обносках, выглядела оскорблением этой чистой красивой улицы, этой серебристой бочки, этих ярких, тонко пахнущих осенних цветов. Мусором, который следовало вымести.

— Нравится? — хрипло спросил Аптекарь.

Оцепеневшая под этим взглядом, я смогла лишь вяло кивнуть. Не моргая, я таращилась на грозу Трабастана и мечтала оказаться как можно дальше. Однако и шагу не смела ступить.

— Мне тоже нравится. Я вообще люблю свою работу… — Он снова коснулся губами трубки и на одно благостное мгновение смежил веки. — Между прочим, всё это — настоящие снадобья. Каждое потребовало от меня много сил и времени. И мастерства. Например, вон в том тёмном пузырьке заключена душа одной маленькой стукачки, настоянная на ста тридцати травах. Как она, бедняжка, кричала, когда я эту душу из неё вынимал… Но иначе ничего не получилось бы. Зато теперь я могу вызывать дождь, если мне надо. Вынимаю пробку, держу пузырёк открытым секунды три — и сразу начинает портиться погода… Показать?

Губы его расплылись в улыбке — той самой, которой он, наверное, встречал своих богатых клиентов. Но я увидела улыбку убийцы, более того, улыбку человека, который действительно может вынуть душу.

Я попятилась, развернулась и бросилась бежать.

Позже я поняла, что он меня просто пугал. Решил, что я шпионю для кого-то, и захотел проучить.

Но и по сей день сомневаюсь, что всё в его словах было выдумкой.

…Лицо Аптекаря привиделось мне так явно, словно бы он стоял передо мной воочию. Воспоминания было достаточно, чтобы заставить меня содрогнуться; и я содрогнулась — что, впрочем, не сбило меня с мысли.

Я насела на Развежа. Вытянуть что-то из моего бывшего товарища оказалось непросто, к тому же он почти ничего не знал. Потому что в здравом уме никто в дела Аптекаря соваться не станет («Не станет, ясно?!»). Всё, что было известно моему бывшему приятелю — это то, что люди Аптекаря трутся вместе с проворным торговцем. Развеж сам видел, как они по его указанию носили клетки вон на то судно с бортами цвета обожжённой глины.

Дальше дело было за малым. За пару монет я узнала у остальных своих приятелей, по каким дням уходит в плавание интересовавшее меня судно. Выяснилось, что по двадцать третьим, в первую и четвёртую четверти.

Казалось бы, этой информации было достаточно, чтобы идти к Сатару, однако мне крупно повезло — по крайней мере, тогда я так подумала. Потому что шёл именно двадцать третий день последней весенней четверти. Зачем возвращаться с крохой информации, когда можно собрать целое лукошко?

Большие суда выпускали до полудня, значит, мне следовало поторопиться. Сделав вид, что выяснила всё, что хотела, я покинула порт — ощущая в точке между лопаток острый взгляд Развежа. Но за первой же шеренгой рыбных корзин присела на корточки; спрятала в карман куртки кепку, шарф перевернула тёмной, менее приметной стороной и повязала на голову узлом назад, как делают вечно мёрзнущие в наших краях моряки с мыса Зар — удивительного места, где, как говорят, на лысых деревьях растут орехи величиной с человеческую голову. Взяла пару удочек, прислонённых к тем же корзинам, и слегка изменённой походкой направилась дальше по пирсу — туда, где стояли большие корабли. Тот, который был нужен мне, большим вовсе не выглядел, но так как он тоже выходил в море, то пришвартовали его здесь, а не вместе с лёгкими речными судами и рыболовецкими парусниками. На красноватом боку белела надпись: «Гром». Ну что ж, «Гром» так «Гром».

Народу на пирсе было немного, но рисковать я не стала. Подчиняясь моей воле, суета в порту застыла, цвета поблёкли, волны на Бай-ес стали неподвижными складками ткани — зато иная вода, вода времени сделалась ощутимой и почти зримой. Я бросила удочки в сторону — и те замерли над водой. Когда они упадут с характерным плеском, меня здесь уже не будет. За пару секунд я взлетела на трап и, спрыгнув на борт, сразу затаилась за большим деревянным футляром, где, насколько я знала, находилось колесо с лопастями. У речных судов эти футляры открытые, а то и вовсе их нет, а здесь зачем-то спрятали… Спасибо этим неизвестным людям.

Я прижалась спиной к пароходной трубе и быстро огляделась, выискивая люк. Мне уже приходилось залезать на подобные суда, и я примерно представляла, где что находится. Знала я и то, что грузы перевозятся в трюмах. Ох, не было бы замка, не раз уже нарывалась…

К счастью, люк, обнаружившийся ближе к носу корабля, закрывался на простую задвижку. Да и та при ближайшем рассмотрении оказалась ломаной.

Я обрадовалась, не зная, что мне повезло в последний раз за день. Спустилась по узкой лестнице, не забыв опустить крышку, на всякий случай. Темнота меня не пугала: в безразмерных карманах моей куртки всегда была припрятана парочка солнечных камней: потрёшь такой, и он бледно светится в темноте. Очень недолго, буквально минуту, потом приходится снова тереть. Но мне долго и не надо было.