Я даже глазом не моргнул. Если бы они хотели меня ликвидировать или сгноить в подвалах, мы бы сейчас не пили чай с конфетами в тихой конспиративной квартире.

— Хорошо, — спокойно ответил я. — Тогда сократим круг угроз и перейдём к делу. Вам нужна качественная аналитика нового типа. А дядя Серёжа... при всём уважении к его заслугам на оперативном поприще, как аналитик мирового уровня он не тянет. Просчитывать глобальные рынки — не его профиль.

Илья Игоревич на секунду задержал взгляд на майоре у двери, затем едва заметно, но согласно кивнул. Сергей хмуро засопел, переводя тяжёлый взгляд с меня на полковника, но промолчал. Карты были разложены слишком убедительно.

— А теперь, — я слегка улыбнулся, ставя пустой стакан на подоконник, — мой первый вопрос. Что там с моей тысячей долларов?

Зорин криво усмехнулся, покачав головой:

— Отвечаю. Твою тысячу мы пустили в оборот. Вложили под твои же сентябрьские прогнозы. Ты заработал ровно пятьдесят процентов — пятьсот долларов сверху рычагом умножить на десять .. Мы со своей стороны зашли по закрытым каналам на десять тысяч, а на выходе получили пятнадцать. Пять тысяч чистыми за три месяца. Поздравляю, Пахомов. Результаты отличные. А теперь — что дальше?

Я мысленно выдохнул. Сработало. Историческая шпаргалка подтвердилась с точностью до миллиметра.

Пятьсот долларов чистыми. Десять годовых окладов инжинера. А поставь они ещё и на дальнейшее падение доллара — умножай на два, а то и на три.

— Ну так что, Пахомов? — Зорин мягко нарушил тишину, пристально наблюдая за моим лицом. — Правила ты установил сам. Теперь мой вопрос. Откуда?

Он сделал паузу, барабаня пальцами по столешнице.

— Откуда обычный шестнадцатилетний школьник из Хабаровска знает про доллар? Ты оперируешь закрытыми данными за тр месяца до того, как они лягут на стол министру внешней торговли. Как ты это объяснишь?

Дядя Серёжа у двери подался чуть вперёд. Для него этот ответ тоже был моментом истины.

Я понимал: вот она, та самая черта. Если сейчас начать про «прочитал в западной прессе» — Зорин не поверит. Никакой западной прессы в Хабаровске нет, и он это знает.Вернее есть но она в спецхране. А правду — настоящую правду — говорить нельзя. Ни ему, ни кому-либо ещё.

Я медленно повернулся от окна.

— На этот вопрос, Илья Игоревич, я отвечать не буду.

Зорин чуть приподнял бровь.

— Вот как.

— Именно так. И давайте я объясню — почему. Не из упрямства.

В кабинете повисла тишина.

— Сергей, выйди, — тихо сказал полковник.

— Я?.. — удивлённо переспросил майор.

— Да, — чётко повторил Зорин.

Сергей секунду помедлил, недовольно повёл плечами, но спорить со старшим по званию не стал. Бросил на меня тяжёлый взгляд — «ну погоди, шкет» — и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Мы остались вдвоём.

Зорин не торопился. Достал папиросу, не спеша размял, прикурил. Выпустил струю дыма в сторону и откинулся на спинку стула, разглядывая меня уже без всякой игры — спокойно, тяжело, по-настоящему.

— Ну вот мы и одни, — сказал он. — Свидетелей нет. Протокол не ведётся. Говори, Пахомов. Откуда ты всё это знаешь.

Я выдержал его взгляд.

— Я же сказал. Не отвечу. И теперь, когда мы одни, скажу почему — по-честному, без спектакля.

Я подошёл и сел напротив. Не как пацан перед полковником. Как один деловой человек напротив другого.

— Вы хотите знать источник. Я понимаю. Вы профессионал, вас мучает, что есть кусок информации, который вы не контролируете. Но подумайте на секунду, что будет, если я отвечу. Допустим, я выдам вам всё. Полностью. Откуда, как, почему. Что произойдёт дальше?

Зорин молчал, прищурившись сквозь дым.

— А произойдёт вот что. В ту же минуту, как вы узнаете источник, я перестану быть вам нужен. Зачем вам посредник, если у вас есть сам родник? Вы либо попытаетесь добраться до источника напрямую — и потеряете меня. Либо решите, что я слишком много знаю и стал опасен — и тогда, как вы сами только что любезно намекнули, мне «из этого кабинета живым не выйти». В любом раскладе я труп. Либо ненужный, либо опасный.

Я наклонился чуть вперёд.

— А пока вы не знаете источник — я живой. И ценный. Потому что родник — во мне. Прогнозы идут через меня, и только через меня. Это не упрямство, Илья Игоревич. Это единственная причина, по которой мне есть смысл сидеть тут с вами и пить ваш дрянной чай, а не лежать в земле где-нибудь под Хабаровском. Моя тайна — это моя жизнь. Буквально. Отдам тайну — отдам жизнь. Поэтому не отдам.

В кабинете стало очень тихо. Только тикали где-то ходики да потрескивала папироса в его пальцах.

Зорин смотрел на меня долго. Очень долго. А потом — медленно, с каким-то почти уважением — кивнул.

— А ты не дурак, Пахомов, — глухо сказал он. — Совсем не дурак. Большинство на твоём месте кинулись бы доказывать, выкладывать, лишь бы понравиться. А ты понял главное. — Он стряхнул пепел. — Что незнание — это твоя броня.

— Я понял главное, — спокойно поправил я. — Что мёртвый аналитик бесполезен. И что вам выгоднее, чтобы я был жив и работал, чем чтобы я был мёртв и нем. Так давайте на этом и построим. Я даю прогнозы. Вы делаете деньги и долю отдаёте мне. А откуда я знаю — это останется при мне. Навсегда. Считайте это страховым полисом. Моим. На жизнь.

Зорин долго молчал, потом затушил папиросу и протянул руку через стол.

— Договорились, Пахомов. Источник твой — при тебе. Я не спрошу.

Я пожал его сухую, крепкую ладонь, прекрасно понимая, что верить этому рукопожатию нельзя ни на грош. Он спросит. Обязательно спросит. Не сегодня — так через год. Не напрямую — так в обход. Будет копать, слушать, подводить людей. Такая у него работа, такая натура.

Но это меня не пугало. Потому что у меня было то, чего не было у него и не было ни у кого в этой стране.

Я знал финиш.

Сейчас он чувствовал себя хищником на вершине. Полковник, особая папка, вся мощь Комитета за спиной. Заяц, который несётся вперёд и не сомневается, что первым придёт к черте. А я смотрел на него и видел не грозного полковника КГБ, а человека, под которым через несколько лет рухнет всё. Папки, погоны, кабинеты, вся эта несокрушимая система — труха. Ветер развеет.

Мне не надо было его обгонять. Мне надо было просто дожить. Дотянуть до девяностого, до девяносто первого — когда заяц на полном ходу влетит в стену, которой для него ещё не существует, а я её уже видел.

Спешить было некуда.

Черепаха всегда обгоняет зайца. Не потому что быстрее. Потому что знает, где финиш.

— Внимание! Этот материал обязательно будет на выпускном экзамене! — зычный, вибрирующий голос физика ворвался в мой сонный мозг.

Я лениво приподнял голову от парты. Надо же, сработало махом. Стоило учителю произнести это сакральное предупреждение, как даже самые отпетые, безнадежные раздолбаи на задних партах мгновенно навострили уши, зашуршали тетрадками и принялись судорожно записывать формулы электромагнитной индукции, которые физик размашисто чертил мелом на доске:

Я тоскливо посмотрел на эти каракули, лениво пытаясь в своем новом-старом школьном амплуа носить круглое и катать квадратное. Мозг упорно саботировал учебу. Ну какая, к черту, физика, когда в твоей голове крутятся макроэкономические расклады планетарного масштаба и схемы выживания под колпаком у Комитета?

Прошло две недели после той памятной ночи на конспиративной квартире полковника Зорина. Две недели, за которые я успел более-менее успокоиться, прийти в себя и детально, с карандашом в руках взвесить все «за» и «против».

В сухом остатке выходило, что ничего смертельного не произошло. Меня не расстреляли, не сгноили в подвалах ИВС и даже не лишили моих кровных денег. Но ставки в этой игре выросли до небес.

Зорин — это вам не хихи-хаха с майором Сережей. Пяткин — обычный исполнитель, карьерист средней руки, умеющий только нагло раздувать щеки и пугать малолеток уголовным кодексом. Зорин — это совсем другой калибр. Это реальная, абсолютная власть и колоссальный ресурс. И в руках у этого человека сейчас были такие рычаги влияния на меня, что при желании он мог заставить меня голым бегать по центральной улице Хабаровска, и я бы бежал, еще и радостно улыбался по дороге.