Мы опустились на кровать. Время для меня остановилось. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь шорохом одежды и её тихим, сбивчивым шепотом.

А телефон в прихожей молчал.

Он оставался немым, холодным куском пластика, который, казалось, насмехался надо мной. Я ждал звонка майора, ждал сигнала, что мир вот-вот изменится, что соглашение «Плаза» подписано, и началась новая эра... Но здесь, в полумраке спальни, с Леной, всё это казалось таким далёким и неважным.

Лена прижалась ко мне, её ладони были горячими, сердце билось в унисон с моим. Я закрыл глаза, пытаясь отогнать прочь мысли о курсе доллара, о майоре, о будущем, которое я уже «видел». Сейчас существовали только мы двое.

Но тишина в квартире давила. Каждый раз, когда я вздрагивал, ожидая пронзительного трезвона, Лена лишь сильнее прижималась ко мне, словно чувствуя моё напряжение и пытаясь удержать меня здесь, в этом моменте, не давая сбежать в мир взрослых проблем.

Телефон так и не зазвенел.

Телефон зазвонил вечером на следующий день, когда я уже просто махнул на всё рукой.

Я сидел у себя в комнате и мрачно думал о том, что, возможно, в этой гребаной вселенной что-то пошло не так. Было безумно жалко денег, но ещё сильнее пугала мысль о сбое в хронологии. Если события начнут смещаться, если условный «чёрный октябрь» случится не в тот месяц или вообще в другой год — весь мой грандиозный, выверенный до мелочей план эмиграции сгорит синим пламенем. Я ведь строил свои расчёты на абсолютной точности исторических дат.

И тут этот звонок.

Я сорвал трубку. Голос майора в мембране звучал как-то странно. Он пьяно и неестественно растягивал слова, словно его язык ворочался с огромным трудом:

— Спускайся... Поговорить надо.

— Вы где? — удивился я, косясь на часы.

— В Караганде, бл*дь! Внизу я, с автомата звоню. Точно, балда...

В трубке раздались короткие гудки.

Быстро натянув футболку и накинув куртку, я сбежал по тёмной лестнице вниз. Во дворе, тускло освещённая единственным работающим фонарём, стояла его вишнёвая «восьмёрка».

Я подошёл ближе, открыл переднюю дверцу и невольно присвистнул, отшатнувшись назад.

Товарищ майор КГБ был просто в дрова. Настоящий «недвижимый актив». А запашок из салона стоял такой ядрёный, смесь дорогого армянского коньяка и перегара, что если бы его сейчас остановили обычные гайцы, прибор бы просто взорвался у них в руках.

Хотя кто его остановит? Он же майор всесильной Конторы. Спецталон под лобовым стеклом решал любые проблемы с дорожной инспекцией на раз-два.

— Охренеть, — я не удержался от усмешки, разглядывая его сползший набок галстук. — Дядя Серёжа, а мне можешь такую корочку сделать? Чтобы в таком же состоянии можно было спокойно за рулём ездить?

Он пьяно улыбнулся, с трудом сфокусировал на мне свой мутный, плавающий взгляд и икнул:

— Ты, шкет... сначала просто корочки водительские получи. И поездить попробуй... на трезвую-то голову. А потом про корочки спрашивай.

Он тяжело откинулся на спинку сиденья, шумно выдохнул и уставился в лобовое стекло, на котором медленно скатывались капли вечернего хабаровского дождя. Я понял, что у него произошло что-то из ряда вон выходящее. Контора явно переварила мою информацию, и результаты заставили тридцатишестилетнего карьериста знатно накатить — с горя или от избытка перспектив.

— Садись, поехали, — выдохнул он и, не дожидаясь моего ответа, пьяно крутанул ключ в замке зажигания.

Стартер взвизгнул так надрывно, что мотор буквально завыл от боли.

— Не, я не поеду, — я покачал головой и сделал шаг назад от приоткрытой дверцы.

— В смысле? — он мутно повернул ко мне голову, силясь сфокусировать взгляд. — Ты что, шкет, приказов не понимаешь?

— В прямом смысле. И ты никуда не поедешь. В таком состоянии за руль садиться — это самоубийство. Тут либо услуга «трезвый водитель» нужна, либо такси ловить.

Он на секунду завис, переваривая мои слова. На его лице отразилось искреннее недоумение.

— Бл*дь, Пахомов... — пробормотал он, потирая лоб. — Ты иногда вроде по-русски говоришь, а мне кажется, что на каком-то марсианском сленге. Какой ещё «трезвый водитель»? Что за бред ты несёшь? Короче... Ко мне едем. По поводу твоих... этих... результатов и твоих прогнозов.

Он снова пьяно ухмыльнулся, но в этой ухмылке на долю секунды промелькнула холодная, пугающая серьёзность. Вся его пьяная расслабленность на мгновение сползла, обнажив цепкий взгляд профессионала. Странно. Иногда он казался мертвецки пьяным, а иногда — абсолютно трезвым.

— Ладно, — вздохнул я. — Давай так. Едем к тебе, но за рулём поеду я. Я тебя отвезу, а обратно ты мне даёшь деньги на такси. Идёт?

Дядя Серёжа хмыкнул, полез во внутренний карман пиджака и небрежно вытащил оттуда мятую купюру. Швырнул её мне прямо в руки. Я расправил бумажку под тусклым светом приборной панели и мысленно присвистнул. Это был не четвертной. Пятидесятирублёвка! Огромные, безумные деньги по советским меркам. На полтинник в восемьдесят пятом можно было на такси до Владивостока доехать или месяц безбедно жить.

— Без проблем. Держи полтинник, — хрипло выдохнул он. — Хватит?

— Хватит. Ещё как хватит, — я усмехнулся, пряча купюру в карман аляски.

Оказывается, наш майор умел жить на широкую ногу, когда прижимало.

— Вот что странно, Пахомов... — дядя Серёжа тяжело откинулся на спинку пассажирского кресла, прикрыв глаза.

— Что? — спросил я, левой рукой лихорадочно пытаясь выставить ползунки обдува лобового стекла.

Из-за ядрёного коньячного перегара, заполнившего салон, все окна мгновенно затянуло плотной белой пеленой. Кондиционера в этой машине, понятное дело, не было и в помине. В итоге, врубив печку на полную мощность и приоткрыв своё боковое стекло, я вырулил на Краснореченское шоссе. Прохладный сентябрьский ветер ворвался в салон, немного разбавляя эту алкогольную баню.

— Едешь ты так, — невнятно пробормотал майор, покачивая головой в такт движению, — как будто всю жизнь за рулём провёл. А это, между прочим, «восьмёрка». Девяносто процентов водителей сначала бы за этот руль трясущимися руками хватались, восхищались... Она ведь только год назад в производство пошла. Революция автопрома, понимаешь... А ты ведёшь её, как старую телегу.

— Что я здесь не видел? — пробурчал я под нос, уверенно объезжая глубокую яму на асфальте. — Дрова они и есть дрова. Железо как железо.

Дядя Серёжа хрипло рассмеялся, переходя на кашель:

— Ну да, ну да... Дрова. На Енисее ты тоже так рассуждал, когда вы со своими корешами — Вовкой и Славкой — угнали казённый «Урал». Причём ты лично за рулём сидел. Поехали на б…и в соседнюю деревню, подрались на местной дискотеке... Вас менты уже в автозак паковать собирались, а ты мало того что дверь воронка с пинка выбил, так ещё и с криком «Русские не сдаются!» умудрился сбежать. Да ещё и прихватил с собой бутыль конфискованного самогона, которую потом на тех же танцах парням продать пытался!

Я не выдержал и громко расхохотался. Ну надо же, как эта история обросла «героическими» подробностями в отчётах Комитета. Хотя, если признаться честно, всё было примерно так. Ну, или почти так.

Эти двое двадцатилетних «курсантов» из геологического прикрытия Конторы решили в один из вечеров проверить хабаровского выскочку «на слабо». Достали откуда-то из заначек пол-литру дикого таёжного первача. Настоящий яд под шестьдесят градусов, очищенный, кажется, исключительно через старую марлю. Налили мне сто грамм на пустой желудок. Мне, конечно, знатно похорошело. Мозг-то у меня взрослый, а организм — молодой, не привыкший к таким ударным дозам сивухи. Дальше всё развивалось по классическому сценарию: «Я же говорил, что мне пить нельзя!»

Сначала мы знатно помахали кулаками — точнее, я пытался объяснить им разницу в весовых категориях. А потом я взял их на понт и погнал в соседнюю деревню на танцы. Водителями-то числились они. Но Слава вёл этот несчастный «Урал» так медленно и занудно, объезжая каждую кочку на разбитом тракторном тракте, что у меня просто сдали нервы. Я отобрал у него руль, врубил третью передачу и утопил педаль в пол. Тяжёлый грузовик поскакал по сибирским колдобинам как молодой козёл.