После моих прошлых поездок на подготовленном внедорожнике по песчаным дюнам и крутым горным перевалам в 2046 году это таёжное бездорожье вообще казалось ровным немецким автобаном. Понятие «дорога» у нас с ними явно не совпадало.

— Было дело, дядь Серёж, — усмехнулся я, плавно переключаясь на четвёртую. — Мы ведь доехали в итоге. И самогон выпили.

— Выпить-то выпили... — пробормотал майор, окончательно проваливаясь в сон под мерное шуршание шин по мокрому асфальту. — Но выводы мы сделали. Ох, какие выводы...

Вишнёвая «восьмёрка» послушно покатила мимо редких ночных фонарей навстречу самому важному разговору в моей новой жизни.

Мне вообще весь этот эпизод тогда, в тайге, очень не нравился. Слишком уж явно Вовка и Славка провоцировали меня на конфликт. Как будто их специально ко мне приставили «сверху». Ну сами посудите: вечером мы вроде как кореша, первач вместе глушим, а наутро — снова подколки, проверки на прочность и психологический прессинг. А самое интересное случилось за день до нашего отъезда из лагеря: парни просто взяли и бесследно исчезли. Будто их и не было никогда. На мои вопросы мужики лишь посоветовали заткнуться и идти таскать воду.

Да и тот «Урал»... Я ведь его в итоге до самой воинской части гнал. Пятьдесят километров по глухой тайге, три часа непрерывного ада за рулём тяжеленного гружёного монстра. Руки потом гудели так, будто я штангу целый день тягал. Это вам не подготовленный внедорожник из будущего с лёгким рулём, а суровая, неподатливая советская техника. И всё это время на пассажирском сиденье сидел один из наших «шабашников» — просто молча смотрел на меня, фиксировал каждое движение.

Примерно через полчаса, когда мы уже въехали в центр, дядя Серёжа вдруг резко встрепенулся. Его сонная расслабленность мгновенно слетела, и он пьяно, но уверенно ткнул пальцем вперёд, указывая направление. По его невнятным указкам я свернул с улицы Карла Маркса прямо под знак «Въезд запрещён».

Мы остановились во дворе возле одноэтажной пристройки — довольно затрапезного, облупившегося вида барака. Вот чего я никогда не понимал в нашем городе. В самом центре Хабаровска, рядом с красивыми, парадными улицами вроде Карла Маркса или Ленина, стоило сделать один шаг в сторону — и ты мгновенно натыкался на на деревянные бараки и глухие дворы без единого фонаря.

— Ставь здесь, — хмуро буркнул майор, потирая лицо ладонями.

— Дядя Серёжа, тут вообще-то знак висит, — заметил я, глуша мотор.

— Этот знак, Пахомов... не для всех висит. Пошли.

— Куда пошли? Мне домой вообще-то надо, меня Ленка ждёт.

— Поговорить надо, Игорёк, — весомо отрезал он, открывая дверцу. — Не здесь же нам на улице тереться.

Я невольно напрягся. Внутри зашевелился нехороший червячок тревоги. «Н-да... это ж-жу-жу неспроста, — подумал я словами Винни-Пуха. — Что он вообще затеял? Надеюсь, за ту спасённую тысячу долларов меня тут на ремни не распустят».

Мы вошли в пристройку. Квартира оказалась явно служебной, так называемой конспиративной точкой Комитета. Всё было обставлено скромной, казённой мебелью с наклеенными сзади инвентарными номерами. Запах пыли, старых папок и казённого сукна.

Дядя Серёжа завёл меня в небольшую комнату со служебным столом и парой стульев, а сам вышел в коридор, прикрыв дверь. Из-за стены донеслись приглушённые, неразборчивые голоса. Я замер, прислушиваясь. Напряжение росло с каждой секундой.

Через пару минут дверь открылась, и в комнату зашёл человек.

Я остолбенел. Передо мной стоял начальник нашей таёжной геологоразведки на Енисее. Тот самый Кирилл Семёнович, которого я до сегодняшнего дня считал единственным честным работягой, фанатом своего дела, настоящим геологом, не имеющим отношения к «Конторе».

— Ну, здравствуй, Игорь, — спокойно произнёс он, закрывая за собой дверь.

— Здравствуйте, Кирилл Семё... — начал было я, но осёкся на полуслове, глядя на его прямую, уставную выправку, которой раньше на базе как-то не замечал.

— Меня зовут Илья Игоревич Зорин, — ровным, ледяным голосом перебил он меня. — Полковник. Начальник аналитического отдела Управления КГБ и советник по экономическим вопросам Азии и Дальнего востока. Ну что, Игорёк... Будем говорить нормально, или продолжим играть в кошки-мышки?

Внутри у меня всё похолодело. В голове пронеслась одна простая и ёмкая мысль: «Обложили, суки. Как красиво обложили». Вся моя таёжная «свобода» была просто длинным поводком под негласным наблюдением целого полковника аналитики.

Я глубоко вдохнул, силой загоняя страх поглубже, посмотрел ему прямо в глаза и тихо ответил:

— Ну... смотря о чём говорить, товарищ полковник.

В ту же секунду дверь кабинета снова приоткрылась, и в комнату вошёл дядя Серёжа.

Вот только двигался он теперь идеально ровно, плечи были расправлены, а в мутных до этого глазах не осталось ни намёка на алкоголь. Он был абсолютно, пугающе трезв. В руках он держал лакированный поднос, на котором тихонько позвякивали два стакана в казённых мельхиоровых подстаканниках с крепким горячим чаем и вазочка со старыми добрыми шоколадными конфетами.

Полковник Зорин скользнул по нему быстрым взглядом и мягко, со скупой полуулыбкой произнёс:

— Иди, Серёжа. Мы тут сами, по старой памяти...

— Понял, Илья Игоревич, — коротко и чётко кивнул майор, бесшумно поставил поднос на стол и так же тихо вышел, плотно прикрыв за собой тяжёлую дверь.

Я проводил его взглядом, чувствуя, как в груди закипает бессильная, холодная злость. Спектакль окончен, маски сброшены.

«Сдал. Вот урод...» — мысленно выругался я, понимая, что весь этот пьяный концерт с коньячным перегаром был разыгран исключительно для того, чтобы я без лишних вопросов сел за руль и сам привёз себя на заклание.

Я сидел и смотрел на полковника Зорина. Смотрел и чувствовал, как внутри меня медленно, но верно оседает вся моя былая спесь.

Раньше, бодаясь с майором Серёжей, я видел в нём просто карьериста, исполнительного дельца в погонах, которого можно легко обвести вокруг пальца с помощью трюков из будущего. Но сейчас, глядя в холодные, спокойные глаза этого немолодого человека с безупречной выправкой, я наконец-то осознал масштаб своей глупости.

Я слишком, просто катастрофически переоценил себя. И так же глупо недооценил Комитет.

Я ведь привык судить о КГБ по ироничным мемам из интернета будущего, по сопливым мемуарам диссидентов и по тому тотальному фарсу, в который превратилась страна на рубеже девяностых. Но я забыл одну простую вещь: сейчас на дворе стоял всего лишь 1985 год. До развала оставалось ещё долгих шесть лет, и на данном этапе КГБ оставался одной из самых эффективных, безжалостных и технологичных контрразведок мира. И даже когда Союз в итоге рухнул, эти люди никуда не делись — они просто сменили вывеску, перегруппировались и стали железным хребтом спецслужб новой России. База-то, задел прочности, закладывались именно здесь, в этих душных служебных кабинетах.

— Давай, Игорек... — спокойно и тихо произнес полковник Зорин, прерывая мои невеселые мысли. — Я тебе дам почитать кое-что. Для расширения кругозора.

Он скользнул рукой по лакированному столу и пододвинул ко мне обыкновенную картонную папку. Самую простую, пожелтевшую от времени, с невзрачными тряпочными завязками. Вот только на обложке красовались багровые сургучные печати, а в верхнем углу наискось стоял жирный фиолетовый штамп: «СЕКРЕТНО. Особая папка».

Я продолжал тупо смотреть на эту картонку, не решаясь протянуть руку. — И что это? — хрипло спросил я.

— А ты открой и посмотри, — Зорин снова едва заметно улыбнулся. — Не бойся, читай. Ничего принципиально нового ты для себя там не найдешь. Но, возможно, это поможет нам быстрее прийти к общему знаменателю.

Я с глубоким сомнением посмотрел на завязки. Мне чертовски не хотелось совать нос в государственные секреты. В бизнесе есть железное правило: меньше знаешь — дольше живешь. Лишняя информация — это всегда лишние проблемы, а у меня их и так на три жизни вперед накопилось. Но отступать в этой комнате было некуда.