Вопила судорожно сглотнул и едва заметно кивнул, не решаясь посмотреть в мою сторону.

— Да или нет? Говори внятнее! — прикрикнул дядя Серёжа, недовольный его нерешительностью.

— Да... — хрипло, едва слышно выдавил Вопила.

Майор с торжествующим видом повернулся ко мне:

— Ну что, Пахомов? Признаёшь, что незаконно?..

— Не видел я никаких долларов, — спокойно перебил я его, откинувшись на спинку стула. — И данного гражданина Вопилина вижу вообще впервые в жизни. В дальнейшем давать какие-либо показания без предъявления мне официального письменного обвинения я категорически отказываюсь. Можешь оформлять протокол, дядя Серёжа.

Лицо майора густо покраснело, он шумно выдохнул прокуренным ртом:

— Ах ты, сука мелкая...

А я, проигнорировав его злость, медленно повернул голову к Вопиле. На моём лице снова заиграла та самая широкая издевательская улыбка чеширского кота. Я поймал его бегающий взгляд и заговорил негромко, но так отчётливо, чтобы каждое слово въелось в его подсознание:

— А ты, Вопилочка, теперь будешь мне по гробовую доску должен. За то, что настучал. Я-то отсюда выйду чистым — предъявить мне нечего. А вот твои друзья с «поляны»... Особенно Сиплый, который с тобой вчера на стрелку тёрся... Они ведь будут безумно, просто фантастически рады узнать, какой у них под боком завёлся сладкий, пушистый стукачок.

Я сделал короткую паузу, любуясь эффектом:

— Представляешь, Андрюша, как быстро они тебя на ноль помножат, когда узнают, что ты Комитету сказки рассказываешь?

Лицо Вопилы на глазах потеряло остатки цвета, став грязно-белым, как больничная простыня. Он задрожал мелкой дрожью. Я попал в самую десятку. Страх уличного разоблачения и неминуемой жестокой расправы от своих же подельников заставил его буквально онеметь.

Этот деятель в погонах думал, что зажал меня в угол.

А получилось наоборот.

Молча майор подскочил и зарядил мне в ухо. Причём мастерски — я слетел на пол, и башка закружилась...

— Пахомов! Это десятый класс, у тебя нет времени пялиться в окно!

Резкий окрик математички вырвал меня из воспоминаний. Я машинально вздрогнул, тряхнул головой и взял ручку.

«Чёрт, хорошо, что нет времени, — подумал я, начиная переписывать пример с доски. — Потому что ещё один год в этом детском саду я просто не выдержу.»

После математики я вышел в коридор в отвратительном, тяжёлом настроении.

В голове навязчиво крутилась острая, сверлящая мысль. Все эти воспоминания о допросах, наездах КГБшника и последующих событиях... Мы ведь в итоге пришли к какому-то подобию совместных действий. Я вспомнил, как приходил к дяде Серёже домой. И вот там, в его прокуренной, обставленной дефицитной чехословацкой мебелью квартире, я совершил то ли фатальную ошибку, то ли свой самый главный прорыв.

Я дал ему заглянуть в будущее чуть глубже, чем следовало. И теперь этот дамоклов меч качался над моей головой на тонком волоске.

Коготок увяз — всей птичке пропасть. Стоило мне на долю секунды расслабиться и поверить в свою исключительность, как система тут же мягко, но намертво зажала меня в тиски. Нам с тобой, товарищ майор, в этой стране точно тесно будет. Что он сделает со мной, когда наступит хаос девяностых? Сдаст на растерзание рвущейся к власти мафии? Или продаст новой, коммерческой конторе, которая соберётся на дымящихся обломках КГБ?

А если вспомнить начало девяностых... Это ведь было время абсолютного, повального безумия. Страна, лишившись веры в коммунизм, мгновенно погрузилась в какое-то дикое средневековое шаманство. Заряжающий воду Чумак, гипнотизирующий миллионы Кашпировский, секты, гадалки, экстрасенсы... Вся эта безумная братия собирала стадионы. И если бы дядя Серёжа с его цепким аналитическим умом понял, какими знаниями я обладаю на самом деле, из меня бы сделали идеального домашнего «пророка». Слишком сильно я в себя поверил. Гордыня — мать её. Переоценил свой ментальный опыт и недооценил этого тридцатишестилетнего карьериста в погонах.

— Игорь... — тихий, робкий голос раздался прямо за спиной.

И в ту же секунду я почувствовал, как на мою лопатку легла тёплая ладонь.

Я вздрогнул от неожиданности. Это было что-то совершенно новое. В школе мы с Леной всегда держали дистанцию, общались подчёркнуто дружески, не демонстрируя чувств перед одноклассниками и учителями. А тут — она сама подошла и открыто положила мне руку на спину, плевав на все приличия.

Мне было хреново. Просто чертовски, невыносимо хреново. В этот момент мне до безумия хотелось выговориться, сорвать эту душную маску подростка-валютчика и просто раскрыться перед кем-то близким. Сказать правду. Хоть кому-нибудь. Хоть один раз. Но рассказать всё Лене... Это был готовый приговор. В лучшем случае она просто решит, что я тронулся умом от перегрузок и уличных разборок. В худшем — испугается и уйдёт. А она мне была нужна. Просто нужна — и всё, без объяснений.

— Что с тобой? — тихо спросила она, заглядывая мне в лицо с искренней, щемящей тревогой.

Я медленно повернулся к ней, пытаясь вернуть лицу привычное спокойное выражение.

— Не знаю, Лен, — выдохнул я, глядя в её тёмные, обеспокоенные глаза. — Наверное, просто страх перед будущим. Вся эта школьная возня, институт впереди... Потом армия.

Про армию я, конечно, соврал ради правдоподобия. Хрен там я туда пойду во второй раз — мне моей первой службы в прошлой жизни хватило на три поколения вперёд. Хватит с меня плаца, сержантского ора и чистки картошки вёдрами.

Хотя, если быть до конца честным, в моём частичном раскрытии перед дядей Серёжей был один весомый, жирный плюс. Вариант отсрочки от армии, а то и полного освобождения по «секретным медицинским показаниям» майор мне гарантировал лично. Свои ценные кадры Комитет под пули в Афганистан или на глухие дальневосточные заставы отправлять не планировал. Насчёт этого уговоры у нас были железные.

Лена вздохнула, её ладонь скользнула с плеча на мою руку и крепко сжала пальцы.

— Дурачок ты, Пахомов, — мягко прошептала она, чуть улыбнувшись. — Прорвёмся. Главное — не вешай нос.

И от её простого, тёплого прикосновения этот давящий холод в груди начал потихоньку отступать. Вот именно так это и работает, подумал я отстранённо. Не словами. Не советами. Просто рукой на руке — и уже легче дышать. Жаль, что в моей первой жизни я слишком поздно это понял.

— Вот поступишь ты через год в институт, — Лена мечтательно закинула голову, глядя куда-то сквозь меня, — год отучишься, потом в армию пойдёшь. Я тебя обязательно дождусь. А когда вернёшься — продолжишь учёбу. Мне на бухгалтерском четыре года учиться. Так что всё складывается идеально: я как раз закончу через год и начну работать , пока ты доучиваешься, а дальше... дальше видно будет.

Щёчки у неё залились нежным девичьим румянцем.

Это был полный трындец. Я и забыл, насколько у женщин всегда всё всерьёз. Пока я снисходительно смотрел на неё как на наивную малолетку, она в своей голове уже расписала всю нашу совместную жизнь на годы вперёд. Институт. Армия. Ожидание. Свадьба. И наверняка уже решила, как мы назовём детей. Может, даже кто из них на кого будет похож.

Ёлки-моталки. Я тут с КГБшниками в кошки-мышки играю, ночными звонками кошмарюсь, просчитываю схемы на три хода вперёд, а у неё тут хрустальный замок семейного счастья строится. Кирпичик за кирпичиком. Тихонько, без лишнего шума. Как оно всегда и строится у нормальных людей.

И, видит бог, от этого простого, по-детски наивного решения всех моих жизненных проблем — когда всё уже решили за тебя — в груди разлилось такое щемящее, острое тепло, что захотелось завыть от избытка чувств. Не от радости. Не от боли. От чего-то третьего, для чего у меня просто не было слова.

Правда, я слишком хорошо знал: ничего этого не будет.

Конец восьмидесятых. Старая шкура великой империи уже сползала лоскутами, а новая ещё не приросла. Вся страна стояла на пороге невиданных соблазнов и дикого безумия. Совсем скоро вчерашние примерные пионеры начнут понимать, что быть бандитом — это престижно и прибыльно, а девчонки станут мечтать о карьере валютных путан, считая это красивым и благородным делом. Вся советская мораль, на которой нас растили, рухнет с грохотом в один миг.