Прошло минут десять. Мы просто сидели рядом, не двигаясь, вслушиваясь в хрипловатый французский вокал и мерное тиканье настенных часов. Я чувствовал, как от её плеча исходит живое, пугающее тепло. Мой внутренний взрослый циник, который ещё час назад советовал «слезть с дофаминовой иглы», сейчас трусливо забился в самый тёмный угол сознания. Здесь и сейчас я снова был тем самым пацаном. Напуганным, безумно влюблённым и отчаянно желающим этой близости.

Лена повернула голову и посмотрела на меня. В янтарном свете ночника её лицо казалось лицом ангела с византийской иконы — невероятная смесь восточной мягкости и западной утончённости.

Я не выдержал. Наклонился и мягко коснулся её губ своими.

Она вздрогнула, тихонько выдохнула мне в губы и вдруг ответила — неумело, робко, но с такой отчаянной, искренней нежностью, что у меня внутри всё перевернулось. Её руки поднялись и легли мне на плечи.

Поцелуй становился глубже, горячее. Взрослый опыт и юношеская страсть смешались во мне в какой-то безумный коктейль. Я потянул за поясок её халата. Он легко поддался, соскользнув на пол. Под ним не было ничего, кроме тонкой хлопковой сорочки.

Я целовал её шею, ключицы, чувствуя, как лихорадочно, словно пойманная птица, бьётся жилка у неё на горле. Мои ладони скользнули вверх по её бедрам, приподнимая подол сорочки. Кожа Лены была горячей, бархатистой и пахла каким-то очень простым, чистым девичьим мылом и едва уловимым ароматом маминых французских духов.

Похоть, горячая и тёмная, лавиной накрыла меня. Мозг отключился, оставляя лишь чистые инстинкты. Я легко освободил её от сорочки, любуясь её тонким, нежным телом в полумраке. Она была прекрасна — чистая, хрупкая, замершая в полузабытьи под моими руками.

Я уже готов был сделать тот самый последний, решительный шаг. Моё тело требовало своего. Но в самую последнюю секунду, когда до черты оставалось буквально одно мгновение, в моей голове словно вспыхнула сигнальная ракета.

Я посмотрел в её лицо. Глаза Лены были приоткрыты, в них сквозь туман страсти читался робкий, инстинктивный страх перед неизвестным. Она полностью доверяла мне, без остатка отдавая себя на мою волю.

И я остановился.

Тяжело, прерывисто дыша, я уткнулся лбом в её плечо, заставляя себя укротить этот первобытный голод. Я не имел права лезть сюда «грязными сапогами». Не имел права превращать её первый раз в быструю, торопливую разрядку на диване под шипение магнитофона. Она заслуживала другого.

— Игорь?.. — тихо, с испуганным недоумением прошептала она, почувствовав мою заминку. — Что-то не так? Я... я тебе не нравлюсь?

— Тише, глупая... — хрипло отозвался я, целуя её в висок. — Ты невероятная. Самая лучшая.

Я мягко переменил позу, увлекая её за собой, но не пытаясь овладеть ею. Мои руки, послушные уже не слепой похоти, а взрослому, бережному знанию женского тела, начали ласкать её. Мягко, неторопливо, скользя пальцами по самым чувствительным, потаённым изгибам.

Я знал, как заставить женщину забыть обо всём на свете. Знал, где нужно притормозить, а где — усилить нажим, как заставить её кожу покрываться мурашками от каждого прикосновения.

Лена судорожно вздохнула. Её пальцы впились в мои плечи. Она попыталась что-то сказать, но из её груди вырвался лишь тихий, протяжный стон. Страх улетучился, сгорая в том чистом, концентрированном удовольствии, которое я дарил ей секунда за секундой.

Она металась на простынях, полностью отдавшись моим пальцам, пока наконец её тело сладко не выгнулось в сильной, очищающей судороге первого в её жизни настоящего оргазма.

Магнитофон как раз затих, оставив в комнате лишь тихое шипение пустой ленты.

Лена лежала, уткнувшись лицом в мою грудь. Её дыхание постепенно выравнивалось, а по телу всё ещё пробегали редкие, приятные волны расслабления. Она медленно подняла голову и посмотрела на меня — круглыми, совершенно ошарашенными, полными искреннего удивления глазами. В них не было стыда — только бесконечное удовольствие.

— Кто ты, Пахомов? — очень тихо, почти шёпотом спросила она, вглядываясь в моё лицо так, словно видела впервые. — Откуда ты умеешь... вот так?

Я улыбнулся, бережно убирая влажную прядку волос с её лба, и прижал её к себе покрепче.

— Наверное, я просто тот, кого без тебя бы не было, Ленка. Помнишь, как в песне?

Она ничего не ответила, лишь тихонько вздохнула и крепко, доверчиво обняла меня за шею. А я лежал в янтарном полумраке советской квартиры, слушал её мерное сердцебиение и впервые за долгое время чувствовал себя абсолютно, безгранично счастливым. Без всяких скидок на знание будущего.

Лена уснула только часа в два ночи. Кажется, я невольно разбудил спавший до этого вулкан, хоть мы так и не дошли до самого главного. А из динамиков магнитофона всё лился и лился Джо Дассен, напевая свои бесконечные, тягучие французские баллады.

И во всём этом было столько пронзительной, чистой ностальгии, всё было так правильно и просто, что в тот момент я отчётливо понял: даже если прямо сейчас мне суждено будет очнуться там, в своём далёком холодном будущем, или просто закрыть глаза навсегда — я умру совершенно спокойным. О таком подарке судьбы, о такой невероятной ночи в свои настоящие шестнадцать лет я не смел даже мечтать.

Она спала глубоко и безмятежно. Очень тихо, стараясь не потревожить её, я выскользнул из её тёплых девичьих объятий. Нашёл на журнальном столике клочок бумаги, быстро набросал карандашом забавный смайлик, нарисовал контур сердечка и размашисто приписал внизу: «До завтра».

Бесшумно одевшись в прихожей, я аккуратно притворил за собой дверь, защёлкнул замок и пошёл домой. Я сознательно уходил сейчас. Наверное, больше всего на свете я просто боялся сорваться, дать волю мужским инстинктам и совершить то, что принесло бы сиюминутное физическое удовлетворение, но навсегда сломало бы, опошлило эту хрупкую, звенящую память о нашей первой нежной ночи.

Прошел месяц. Точнее, пролетели первые три недели сентября.

Бабье лето в Хабаровске пронеслось мгновенно, почти незаметно превратившись в сырую, промозглую осень. На улице резко похолодало, зарядили бесконечные, нудные дожди.

Хабаровская погода — она ведь вообще стихийная, дикая, замешанная на вечном контрасте юга и севера. Летом здесь душно и влажно, как в настоящих джунглях, а зимой прижимает такой лютый, сухой мороз, словно ты очутился на полярной станции. И этот сентябрьский переход от жары к холоду ощущался особенно остро.

Я оказался абсолютно прав, когда подумал ночью у окна, что невольно разбудил спавший до этого вулкан. Лене безумно нравились все наши совместные вечера. И мне, приходилось проводить с ней всё больше и больше времени.

Но я ни на секунду об этом не жалел. Наоборот, я как-то внутренне успокоился, размяк и с легким сердцем отодвинул все свои грандиозные планы по завоеванию мира на второй план. Я просто оставил себе эти чистые, теплые отношения и долгожданный покой.

Нет, я не забросил учебу и не прекратил тренировки. Я честно старался жить нормальной, обыденной жизнью советского подростка. Хотя, конечно, прекрасно понимал: где-то там, на соседних улицах этого холодного города, ходит майор КГБ.

Этот хищник в погонах меня, разумеется, просто так с крючка не спустит. Он затаился и ждал. Ждал конца сентября только с одной целью — проверить, сбудется ли мой безумный прогноз. Лопнут ли мои слова, как дешевый мыльный пузырь, или перевернут его жизнь навсегда.

Ну что тут сказать... Сегодня на календаре понедельник, 24 сентября.

Мировые биржи на той стороне планеты уже открылись после подписания соглашения Скоро мы всё узнаем.

Очень скоро….

…Как-то раз в середине девяностых мы схлестнулись на улице с моим другом Юркой и какими-то гопниками, которые тупо хотели его ограбить.

Кикбоксингом мы тогда занимались плотно, так что за себя постоять умели. Гопники меня просто не заметили сначала — я как раз отошел к коммерческому киоску купить пачку сигарет.