До этого момента я наивно полагал, что полностью контролирую ситуацию. Что я — умудренный опытом мужик с ментальным багажом под семьдесят лет — просто арендую этот юный организм, как послушный аватар. Но биологию не обманешь. Бурлящие гормоны, молодой мозг, чистая, еще не отравленная стрессами кровь — всё это начало медленно, но верно растворять мой старческий скепсис. Взрослый внутри меня сурово хмурил брови и требовал сосредоточиться на планах эмиграции, а шестнадцатилетний пацан просто радовался тому, что солнце светит ярче, а Лена ревнует.

И, честно говоря, этот ментальный раскол пугал сильнее, чем кураторы из КГБ. Если я расслаблюсь и позволю «малому» взять штурвал, то быстро растеряю всю свою хватку. А на этих улицах без хватки долго не живут.

Тем временем над плацем раздался финальный аккорд школьного вальса, и линейка наконец-то закончилась. Разноголосая толпа пришла в движение: классы потянулись к широким дверям школы.

Лена сошла с трибуны в окружении других комсомольских активистов. Она шла прямо, не оборачиваясь, но я буквально кожей чувствовал, что её невидимый лазерный прицел всё ещё наведен на мою многострадальную фигуру.

А чуть в стороне, выделяясь из толпы десятого «Б» своим ростом и яркими волосами, шла платиновая блондинка. Проходя мимо, она задорно прищурилась и одними губами беззвучно произнесла: «До встречи».

Да уж. Похоже, этот учебный год обещает быть очень веселым. Особенно если я сам начну забывать, сколько мне лет на самом деле.

Я сидел на уроке французского языка и тупо разглядывал исписанную мелом доску.

В голове медленно ворочалась тяжёлая, неприятная мысль: овраги школьного обучения снова вставали передо мной непреодолимой преградой. Проблема номер один — я забыл вообще всё, чему меня учили в прошлой жизни. Правила, формулы, даты — всё это за десятилетия взрослой жизни вымыло из памяти подчистую. Даже английский, на который я так уповал, сейчас казался каким-то зыбким. Надо было срочно связываться с Катей. Без её репетиторской помощи я этот учебный год просто не вывезу, провалюсь на первой же контрольной.

Проблема номер два — если я не научусь контролировать свои новые рефлексы и сдерживать агрессию, из этой школы меня выпрут ещё до первой четверти.

Серые будни начались сразу после линейки, без раскачки. Никаких тебе высоких эмоций. Прогуливаясь по холодному, пропахшему хлоркой школьному коридору возле питьевого фонтанчика, я нос к носу столкнулся с местной суровой реальностью.

У стены стоял Абрамов — главный «лев» десятого класса «Б» (по крайней мере, он сам себя так позиционировал). Здоровенный, крепкий детина, сынок какого-то важного партийного чина — то ли третьего секретаря райкома, то ли крупной комсомольской шишки. Абрамов зажал в углу нашу новенькую платиновую блондинку. Он по-хозяйски положил тяжёлую лапу ей на плечо и что-то втирал с самым самоуверенным видом. Девчонка явно чувствовала себя не в своей тарелке и пыталась отстраниться.

Я притормозил и повернулся к ней:

— Проблемы?

Она быстро посмотрела на меня и коротко кивнула.

— Абрамов, руку убрал, — спокойно сказал я.

Тот медленно повернул ко мне свою упитанную физиономию. В его маленьких глазках отразилось искреннее недоумение.

— Пахомов, тебе чего надо? — борзо процедил он. — Ты чего к нашим девчонкам лезешь?

— Абрамов, «твои девчонки» — это твоя правая и левая рука, — ровно ответил я, даже не повышая голоса. — Я не знаю, как ты там привык себя ублажать, а от неё отойди. И руку сними.

Тяжёлая туша Абрамова начала медленно разворачиваться ко мне. Боже, от него ещё и воняло кислым потом — видимо, физкультуру этот «лев» любил больше, чем душ.

— А то что?.. — начал он, замахиваясь.

Договорить он не успел. Я резко ушёл корпусом в сторону, разрывая дистанцию, и коротко, по-военному точно пробил ему снизу вверх прямо в диафрагму.

— Хэх... — глухо выдавил Абрамов.

Его глаза мгновенно округлились, он согнулся пополам и мешком повалился на колени, судорожно пытаясь поймать ртом воздух.

Ну а как он хотел? Я три месяца в тайге бок о бок с двумя кадетами КГБ дрался за место под солнцем. На нашей «практике» они метелили меня нещадно. Правда, били аккуратно и любя — исключительно по печени и животу, чтобы следов и синяков не оставалось. Фиг кому докажешь, что тебя прессуют. Мне тогда пришлось научиться двум вещам: во-первых, всегда быть начеку, а во-вторых, огрызаться по полной программе. Крав-мага в сочетании с армейской подготовкой творит чудеса. Под конец нашей таёжной смены мы с комитетчиками даже сдружились, хотя лупить друг друга на тренировках так и не перестали.

Я наклонился к хрипящему Абрамову:

— Ты дыши, Абраша, дыши. Но если ещё раз полезешь к девчонке — я тебе такие весёлые песни устрою, на всю жизнь запомнишь. Кивни, если понял.

Абраша не кивал. Ему было не до кивков — он просто отчаянно пытался сделать хотя бы один вдох.

— Пошли, — тихо сказала блондинка, коснувшись моего локтя. — Он всё понял.

И вот теперь, сидя за партой на уроке французского и задумчиво вертя в пальцах шариковую ручку, я понимал, что только что собственноручно создал себе ещё одну проблему. На моём пути нарисовался очередной злобный враг, да ещё и с влиятельным папашей за спиной. Слишком быстро я включил «взрослого».

Дверь класса с грохотом приоткрылась, и в щель просунулась взъерошенная голова дежурного:

— Пахомова к директору! Срочно!

Я тяжело вздохнул и положил ручку на тетрадь. Ну кто бы сомневался...

Шагая по гулкому коридору к кабинету директора, я лихорадочно соображал. Ладно, Абраша уже успел накатать телегу. Быстро он, ничего не скажешь. И главное — сидит небось сейчас там, борзый такой, и даже не боится прослыть стукачом. Парень, ты что, бессмертный? На этих улицах за такое здоровье теряют быстрее, чем авторитет.

Я толкнул тяжёлую дверь, вошёл и... замер.

У окна никого не было. Ни директора, ни заплаканного Абраши. А в глубоком кожаном кресле хозяина школы, закинув ногу на ногу, сидел дядя Серёжа.

Твою маму... Ты, Серёжа, моё персональное проклятие. Мне ещё только в школе не хватало светиться рядом с КГБ. Если пацаны увидят — всё, клеймо стукача на всю жизнь обеспечено, от этого потом вовек не отмоешься.

— Садись, Пахомов, — не оборачиваясь, бросил он. — Времени мало, тебе ещё на урок возвращаться.

Я молча присел на край стула для посетителей.

— Знакомься, — дядя Серёжа бросил на стол тонкую папку. — Твой подопечный. Позывной — «Ученик». Требования простые: научить всему, что знаешь и умеешь сам. Начиная от твоих хвалёных таёжных приёмов и заканчивая тем, как с девками знакомиться и за задницу их правильно щупать. Срок — до конца этого учебного года.

Я смотрел на него и диву давался. Вот как у них, в Конторе, всё просто устроено. Пришли, нагнули, озадачили — и всё на халяву. Словно я им обязан по гробовую доску.

— А можно вопрос? — спокойно спросил я.

— Да. Но только по делу.

— По делу. У меня в этой вашей игре какое погоняло? Ну, или позывной, если по-научному.

Лицо дяди Серёжи вдруг расплылось в широкой хищной улыбке. В его глазах вспыхнул тот самый казённый огонёк превосходства, который так любят демонстрировать люди в погонах.

— А у тебя, Пахомов... — он протянул это с явным удовольствием. — Мы тут собрали на тебя информацию. Подняли архивы. Оказывается, ты у нас на четверть еврей. Хотя, как по мне — так все сто процентов. Так что позывной у тебя соответствующий. «Жидёнок».

Я заставил себя не отводить взгляд. Смотрел на него в упор, сверлил глазами эту сытую физиономию. Он что, всерьёз решил меня этим дешёвым антисемитизмом пронять? Показать, кто здесь хозяин жизни, а кто грязь под ногтями?

— Я своей четвертью горжусь, — ровно, без тени обиды ответил я. — И русской половиной горжусь. И украинскими корнями тоже. Меня это вполне устраивает.