Вместо колонии для малолеток или тихой тоски под надзором в Хабаровске я попал сюда, на ледяной Енисей, в бригаду суровых мужиков-шабашников.

Хотя, если признаться честно, всё вышло ещё довольно неплохо. Дядя Серёжа крепко подсел на ту часть информации из будущего, которую я ему аккуратно скормил на допросах. Проверив первые факты, комитетчики наверняка знатно подвисли, судорожно пытаясь переварить услышанное. Но об этом потом.

Главное было в другом: эти «дядьки-строители», с которыми мне предстояло вкалывать, даже наполовину не были простыми шабашниками. То, что это КГБ, — к бабке не ходи. Сухие, мускулистые, с короткими уставными стрижками и цепкими, оценивающими взглядами. Они, конечно, старательно матерились, пили дешёвый чай и косили под простых работяг, но выправку и специфическую выучку ни под какими засаленными фуфайками не спрячешь.

Естественно, в первые же дни они попытались проверить меня на прочность. Устроить стандартную дедовщину, постучать по бубну молодому, чтоб не зарывался. Когда меня начали прижимать, внутри мгновенно вскипела злость, а руки сами вспомнили жёсткие связки из крав-маги. Так хотелось красиво хотя бы одному из этих «строителей» показать, какой я крутой попаданец из будущего... Но я вовремя прикусил язык и заставил себя терпеть. Хватило с меня дяди Серёжи. Если бы я сейчас продемонстрировал здесь навыки — снова вопросы и снова проверки. Пришлось строить из себя обычного уличного пацана — огрызаться, получать зуботычины, но стоять на своём. Списали на хабаровскую закалку.

Быстро выяснилось, что никакую просеку или коровник мы здесь не строим. Мы искали золото.

Лет десять назад в этих краях геологи завалили богатейший прииск или скрыли крупный золотой запас, и только сейчас в Москве чухнули, какие колоссальные объёмы драгметалла здесь зарыты. Если прибавить к этому контекст 1985 года — стремительно падающие цены на нефть и только что объявленную дурацкую антиалкогольную кампанию, которая напрочь лишила бюджет «пьяных» денег, — картина складывалась предельно ясная. Казна трещала по швам. Стране катастрофически не хватало валюты. Вот и зарядили геологическую разведку под плотным кураторством КГБ на этот ледяной берег. И, надо признать, золото они в итоге нашли.

Вот только я, глядя на их суету, прекрасно понимал: даже если они вывезут отсюда тонны золота, это не спасёт разваливающееся государство. Страна уже медленно умирала, гнила изнутри. Впихни мы сейчас это золото на мировой рынок — и западные капиталисты тут же обрушат на него цены, точно так же, как они уже проделали это с нефтью. А потом скупят его у нас за бесценок. Мы просто не умели вкладывать то, что давала нам земля, в нормальные инвестиции. Всё тупо прожиралось или разворовывалось на местах партийной номенклатурой.

Короче, чего я душу травлю? Так было, так есть и так будет всегда.

Я абсолютно не собирался спасать Советский Союз. Это было бесполезно, глупо и, главное, физически невозможно. Мой план оставался прежним, эгоистичным и практичным: я собирался спасти себя, свой капитал и своих близких. И убраться отсюда как можно дальше за океан, пока этот колосс на глиняных ногах не рухнул, похоронив под своими обломками миллионы людей.

Но чтобы этот план сработал, мне нужно было дожить...

— Пахомов, ёть твою, где вода?!

Вот чёрт. Забыл. Я же за водой пошёл.

Всё, летим...

Первое сентября. Красный день календаря, будь он неладен.

Осень — пожалуй, самое лучшее время в Хабаровске. В начале сентября город начинает стремительно примерять золото. Спадает удушливая летняя жара, муссонные дожди наконец перестают заливать разбитые дороги, а тайга за Амуром прекращает тлеть. Природа, уставшая от липкой влажности, гнуса и вездесущей мошкары, начинает потихоньку готовиться к зиме. А зима в наших краях — дама бесцеремонная, она вполне может засыпать город сугробами уже в первых числах октября.

Но у меня на душе было далеко не золотая осень, а скорее промозглый ноябрь. И причин тому было ровно две.

Первая — Лена.

Она со мной не разговаривала. Точнее, разговаривала, но так холодно и отстранённо, что от этого тона веяло ледниками похлеще саянских. Я просчитывал два варианта. Первый — она банально обиделась, что я не звонил ей два месяца. Но как, скажите на милость, я мог позвонить из глухой тайги в верховьях Енисея? Да, у нас в отряде была армейская радиостанция. И я, как самый молодой и зелёный, задолбался таскать на своём горбу тяжеленные щелочные батареи к ней. Но только с рации нельзя набрать обычный гражданский телефон в Хабаровске, даже если бы я очень захотел нарушить все инструкции секретности КГБ.

Второй вариант был прозаичнее и больнее — меня просто забыли. Два месяца для шестнадцатилетней девчонки, особенно летом, — это целая вечность. Пока я там гнул спину и отбивался от мошки, здесь кипела своя жизнь: дискотеки, прогулки под гитару, новые лица.

Сказать, что у меня душа прямо-таки разрывается на части, а сердце плачет кровавыми слезами? Да нет, пожалуй. Я в очередной раз ловил себя на циничной мысли взрослого мужика: «женский вопрос» в пятнадцать-шестнадцать лет абсолютно бесполезен. В плане плотских утех толку никакого — у нас ведь в СССР, как известно, секса нет. В плане личностного развития — тем более. Всё то, что в моей первой, настоящей юности казалось таким волнующим, трепетным и безумно важным, сейчас вызывало лишь снисходительную улыбку. Держание за руки, вздохи под луной, робкие прикосновения... Что я там не видел?

Но, видит бог, всё равно было чертовски обидно. Мужское самолюбие никто не отменял.

Эти два месяца в тайге знатно обрубили во мне остатки пацанства. Процесс взросления моего нового тела шёл ускоренными темпами. Малой ещё не стал до конца зрелым мужчиной внешне, но свой первый суровый университет — свою первую жизненную высоту — он прошёл. Тайга доходчиво объяснила простую истину: этот мир тяжёл, суров и глубоко к тебе равнодушен. И кроме собственных родителей, ты в нём на самом деле никому не интересен и не нужен.

Второй причиной моего личного «промозглого ноября» было чёткое осознание старой истины: играть в кошки-мышки с Конторой — себе дороже. Даже если с юридической точки зрения прижать тебя напрямую они вроде как не могут.

Подтверждение этой мысли прилетело незамедлительно. Утром первого сентября в нашем почтовом ящике уже лежал казённый серый конверт со штампом. Меня вызывали в полицейский... тьфу ты, в милицейский участок. Ровно на 19:00, для встречи с «куратором». Причём официально всё обставили максимально невинно — встреча должна была состояться в кабинете инспекции по делам несовершеннолетних.

Дядя Серёжа всё-таки исполнил своё обещание. Крючок он мне оставил знатный, и соскакивать с него не получится. Кто бы сомневался.

Формулировка этого самого «крючка» была проста и цинична, как весь советский строй. Дядя Серёжа во время нашей последней беседы высказался предельно ясно:

— Ты, Пахомов, гусь ещё тот. Хитрый, изворотливый. Официальный договор о сотрудничестве с КГБ мы с тобой подписывать не будем — слишком ты скользкий, да и неизвестно, не завалялось ли у тебя в роду евреев. С такими связываться — себе дороже, вдруг по сионистским каналам рванёшь. Поэтому сделаем проще: до твоего совершеннолетия ты будешь ходить под плотным надзором милиции. Будешь вести себя тихо, выполнять что скажут — когда всё уляжется, дело закроем и карточку уничтожим. Выйдешь чистым. А вот если начнёшь вилять... Что ж, папочка твоя останется лежать где надо. И дорога в приличный институт тебе будет закрыта раз и навсегда. Сам понимаешь, какие перспективы у судимого валютчика в нашей стране.

Я тогда молча кивал, изображая лёгкий испуг. А про себя думал: «Ладно, суки. Потерплю. Лет через пять вы сами, орлы ободранные, будете искать, кому бы продать свои погоны и секреты за пачку импортных сигарет и банку растворимого кофе. Сами хозяина искать будете».