— Пошли.

Мы ели в полном молчании. Картошка, тушенная с мясом — простое, сытное мужское блюдо. Сразу чувствовалась суровая школа, где мужики умеют готовить быстро, наваристо и без лишних изысков, буквально из того, что нашлось в холодильнике.

— Вкусно, — искренне сказал я, отправляя в рот очередную вилку. — Спасибо.

Сергей к своей тарелке даже не прикоснулся. Он сидел напротив, нервно постукивая пальцами по столу, и буквально прожигал меня взглядом.

— Ну? — не выдержал он, когда я отодвинул пустую тарелку. — Теперь говори. Без фокусов, Пахомов.

Я спокойно поднял руку, останавливая его напор:

— Я не могу рассказать тебе всё и сразу. Да ты и не поверишь. Давай сначала кое-что проясним. Ответь мне только на один вопрос. Вот это всё... — я кивнул в сторону закрытой двери в тёмную комнату. — Это у тебя по работе? Для отчётов в управление? Или... это твоя страсть? Твоё личное?

Сергей набычился. Лицо его потемнело — он явно не ожидал такого вопроса и уж точно не хотел раскрывать душу перед шестнадцатилетним пацаном. Он потянулся за сигаретой, долго щёлкал зажигалкой, шумно выпустил дым в потолок и неохотно процедил сквозь зубы:

— Тебе-то какая разница?

— Огромная, — мягко ответил я. — Если это просто работа, то забудь всё, что я сказал. Оформляй меня прямо сейчас, пиши рапорт мол ощибка. А если это то, о чём я думаю... то нам есть о чём поговорить.

Он молчал очень долго. Видимо, в его жизни вообще не было людей, с которыми он мог бы поделиться этой своей безумной, тщательно скрываемой тайной. Наконец его прорвало.

— Пахомов, твою мать... на улицу! — глухо рыкнул он, почти сорвавшись на зловещий шёпот.

Он стремительно поднял руку и выразительно покрутил указательным пальцем в воздухе, указывая на потолок, углы кухни и вентиляционную решётку. Безмолвный, но пугающе понятный жест: стены имеют уши. Оперативник КГБ или МВД, занимающийся незаконной аналитикой и теневыми схемами, прекрасно знал, по какому тонкому льду он ходит.

Сергей рывком поднялся из-за стола, едва не опрокинув стул, схватил со вешалки свою куртку и требовательно кивнул мне на выход.

Мы вылетели из квартиры в полном молчании. Не проронили ни слова ни в коридоре, ни пока спускались по гулкой, пахнущей сыростью и старой краской лестнице подъезда. Лишь когда тяжёлая железная дверь с грохотом захлопнулась за нашими спинами, и мы вышли во двор, где под тусклым светом фонарей стояла его вишнёвая «восьмёрка», Сергей глубоко, судорожно вздохнул.

Он достал из кармана помятую пачку импортного табака, дрожащими пальцами выудил сигарету и долго, нервно чиркал зажигалкой, прикрывая огонёк ладонью от сырого ветра.

— Ты совсем страх потерял, щенок? — негромко, но яростно заговорил он, выпуская струю дыма в холодный воздух. — Вслух такие вещи в квартире говорить... Ты хоть понимаешь, под каким колпаком я сам могу ходить? У нас за одну попытку разузнать такое можно на всю жизнь в спецпсихушку уехать.

Я спокойно прислонился спиной к холодному крылу его машины и засунул руки в карманы куртки сказал:ты не ответил.

— В семьдесят восьмом это началось, — тихо, со скрытой горечью заговорил он. — Я тогда по работе в Штаты летал. Командировка по линии ведомства. Там мне один человек... подарил книгу на английском. Про фондовые рынки, про глобальные циклы. Я её буквально до дыр зачитал. И всё, заболел. Понимаешь? Заразился этой хернёй на всю жизнь. У нас же тут серость, тоска, копейки эти сраные... А там — масштабы. Красивая жизнь. Мне безумно, до зубовного скрежета хотелось жить красиво, Пахомов. Не как советский мент от зарплаты до зарплаты, а по-человечески.

Он судорожно затянулся сигаретой.

— Семь лет я этим живу. Сам всё рассчитывал, графики эти чертил по ночам. И ведь работало! Я благодаря этой аналитике и поднялся в отделе. Просчитал, что доллар будет укрепляться, а за ним пойдёт мощный взлёт в Японии и вообще во всей Азии. Мои доклады наверх шли как аналитические записки, меня умным считали, двигали по службе... Да и на лапу мне прилетало от нужных людей, которые моими советами пользовались. Всё сходилось. Доллар рос, иена прогибалась, активы дорожали. А сейчас...

Сергей тяжело вздохнул, и в его глазах промелькнула растерянность сильного человека, который внезапно потерял контроль над ситуацией.

— А сейчас уже почти год, как всё пошло наперекосяк. Мои прогнозы буксуют. Модели показывают одно, а рынок творит совершенно другое. Я уже голову сломал, запутался в этих схемах...

— То есть... у тебя есть прямой выход на биржу? — тихо спросил я, подавшись вперёд.

Как вы торгуете? Через кого?,,,

Я и не заметил, как наступил вечер.

Брат несколько раз заглядывал в комнату, но, увидев меня сидящим у окна и безучастно смотрящим в одну точку, молча уходил, не решаясь беспокоить. Один раз тихонько зашла бабушка. Посмотрев на меня с ласковым беспокойством, она бесшумно поставила на стол горячий чай и тарелку с домашними пирожками. Я ел их абсолютно автоматически, всё ещё не в силах выпутаться из липкой паутины этих воспоминаний.

В комнату вошла мама. Оказывается, она уже давно пришла с работы, просто не хотела мне мешать.

— У тебя всё нормально? — мягко спросила она. — Что там в школе?

— Нормально, мам, — тихо ответил я, поворачиваясь к ней.

— Ты же помнишь, сынок, это твой последний, выпускной класс. Надо поднажать.

— Да, мам, я всё помню, — я попытался улыбнуться, чтобы её успокоить. — Слушай, я сегодня поздно приду. Не ждите меня, ладно? Я ключи с собой возьму.

Родители после моего, прямо скажем, очень странного поведения, исчезновения и поездки на Енисей уже перестали меня жестко контролировать и закручивать гайки. К тому же они были абсолютно уверены, что за мной теперь приглядывает «дядя Серёжа».

Майор Сергей разыграл перед ними идеальный спектакль: представился заботливым офицером-куратором, готовым наставить трудного подростка на истинный путь. Для моих родителей он выглядел настоящим, благородным «дядей Стёпой» из детской книжки, которому можно было без страха доверить сына. Знали бы они, какой черт прячется за этой формой...

— Ну хорошо, — вздохнула мама, немного колеблясь. — Только аккуратнее там, ладно?

— Да, мама, конечно. Мы просто у пацана дома посидим, музыку послушаем. Всё-таки последние каникулы прошли, завтра за ум браться надо.

...

Я поднимался по грязной лестнице, прижимая к груди картонную коробку с тортом, перевязанную грубой серой бечёвкой. Настоящий «Ленинградский», с шоколадным кремом и песочными коржами — в кондитерской на углу мне повезло забрать едва ли не последний.

Дверь открылась почти сразу, как только я коснулся кнопки звонка. Лена стояла на пороге в простеньком домашнем халатике, перехваченном на талии пояском. В полумраке прихожей её глаза казались огромными, почти чёрными, а россыпь тёмных волос мягко падала на плечи.

— Пришёл... — тихо, словно не веря самой себе, произнесла она. — А я думала, испугаешься.

— Я обещал, — я улыбнулся и протянул ей коробку. — Вот, к чаю. Вместо шампанского.

— Проходи, — она приняла торт, и её пальцы на мгновение коснулись моих — тёплые, чуть дрожащие от волнения. — Родители на даче. Мы одни.

В квартире царил уютный, интимный полумрак. Большой свет Лена включать не стала. В углу комнаты, на тумбочке, горел лишь маленький пластиковый ночник — родом из нашего советского детства, отливающий мягким янтарным светом. Он выхватывал из темноты угол дивана, старый сервант с хрусталём и катушечный магнитофон «Юпитер», из динамиков которого тихо, сквозь мягкий аналоговый треск и шипение ленты, лилась бархатная мелодия Джо Дассена.

«Et si tu n'existais pas...»

Если б не было тебя.

Мы сели на диван. Лена поставила коробку с тортами на журнальный столик, но открывать её не стала. Между нами повисло молчание. Не тяжёлое, не давящее, а то самое особенное, тягучее молчание шестнадцати лет, когда в груди всё замирает от предчувствия чего-то огромного и неизбежного.