Он не повышал голоса. От этого было только страшнее.

— Так что давай-ка ты сбавишь тон. И будешь отвечать на вопросы, а не задавать их.

Внутри у меня всё похолодело. Он был прав по форме — я действительно сидел один в гэбэшной берлоге, и формально меня можно было закатать под асфальт. Старый, проверенный приём: дал человеку расслабиться, посмеяться — и тут же осадил, вернул на место. Чтобы помнил, кто здесь хозяин.

Я выдержал паузу. Сердце колотилось, но я заставил себя не отвести взгляд.

— Можете, — спокойно согласился я. — Дать ход — можете. Только не дадите.

— Почему же?

— Потому что мёртвая курица яиц не несёт, Илья Игоревич. Если бы вам нужна была статья — вы бы её уже дали. Ещё весной. А вы полгода возили меня в тайгу, слушали мою квартиру, кормили картошкой и вот сейчас поите чаем. Зачем столько возни вокруг трупа? Незачем. Значит, я вам нужен живой. И не в камере, а вот так — за столом.

Зорин молчал. Желваки на его скулах чуть двинулись, но лицо осталось каменным.

— Я не дерзю вам, товарищ полковник, — я говорил уже тише, серьёзнее. — Я просто называю вещи своими именами, чтобы мы не теряли время. Вы можете ещё час давить на меня статьёй. Я буду кивать и бояться. А толку? Мы оба знаем, что разговор не про статью. Разговор про то, что иена выросла ровно так, как я сказал. И что на этом можно поднять очень большие деньги — если действовать с умом, а не фуражкой.

Он долго не отвечал. Курил, разглядывая меня сквозь дым, будто заново оценивая. И наконец — едва заметно, краем рта — усмехнулся.

— А ты не так прост, — глухо сказал он. — Ну, допустим. Допустим, ты прав, и разговор не про статью. Что дальше?

Спектакль с устрашением был окончен. Лёд тронулся.

— Дальше — по-деловому, — кивнул я. — Иена выросла, как я и говорил. Вы заработали. Где мои деньги и сколько?

— Сергей, зайди, — негромко позвал Илья Игоревич.

Дверь бесшумно приоткрылась, и в комнату скользнул майор. Вся его напускная хмель испарилась окончательно. Он стоял у порога — собранный, подтянутый, с тем самым цепким взглядом, который я так часто ловил на себе.

— Ну что же, ты оказался прав, — спокойно произнёс полковник Зорин, кивнув Сергею. Говорил он так, будто меня в этой комнате вообще не существовало. — Парень действительно мыслит на три шага вперёд. И торгаш.

Я лишь тихонько усмехнулся про себя, разглядывая эту картину. «Товарищи офицеры» никак не могли выйти из привычного амплуа крутых перцев из секретных отделов. Классическая школа психологического давления: показать объекту его полную ничтожность, демонстративно игнорировать его присутствие. Вот только со мной, ментально прожившим несколько эпох бизнеса, этот дешёвый номер не работал.

Я спокойно поднялся со стула, подошёл к столу и взял стакан с чаем — свой первый я уже допил. Рядом на блюдце сиротливо лежала пара шоколадных конфет «Мишка косолапый». Я развернул одну, отправил в рот и неторопливо отошёл к тёмному окну.

Полковник Зорин проводил меня взглядом и вдруг негромко, как-то по-доброму рассмеялся.

— И ещё нахал.

А вот майора Сергея моё поведение задело не на шутку. Лицо его окаменело, в глазах вспыхнула чистая уличная злость.

— Это больше всего и бесит, — сквозь зубы процедил он, поворачиваясь к Зорину. — Всё время хочется просто настучать ему по голове. Слишком много на себя берёт этот шкет.

Я повернулся к ним спиной, делая вид, что разглядываю ночной Хабаровск. За окном царила глухая, беспросветная темень, разбавленная лишь парой тусклых жёлтых пятен редких фонарей. Смотреть туда не было никакого смысла.

Я слушал Сергея, и у меня зудело на языке выдать ему что-нибудь вроде: «Слышь, Серёжа, у тебя стукалки ещё не выросли, чтоб мне по голове стучать». Но я силой заставил себя промолчать.

— Тебе там удобно, Пахомов? — раздался за спиной спокойный голос Зорина.

Я медленно повернулся, привалившись плечом к подоконнику, и слегка кивнул:

— Да, вполне. Не беспокойтесь, товарищ полковник. Чай, правда, дрянной — грузинские веники второго сорта. А вот конфеты классные. Сейчас таких уже почти не делают, а скоро и эти пропадут. Уходит эпоха, что тут скажешь...

Зорин на секунду замолчал, и я отчётливо зафиксировал, как в его умных глазах на долю мгновения вспыхнула опасная, властная злость. Понятно. Наш Илья Игоревич на самом деле типичный авторитарный самодур. Он привык, чтобы перед ним стояли по стойке «смирно», и та маска доброго, увлечённого своим делом геолога, которую он так старательно носил в тайге, была лишь оперативной личиной.

Но для меня это было даже к лучшему. Чем более властен и самоуверен человек, тем меньше он способен разглядеть то, что творится у него под самым носом. Он слишком занят собственной значимостью.

Сергей у двери лишь обречённо покачал головой, без слов транслируя полковнику очевидную мысль: «Ну я же говорил вам, что он законченный, неисправимый наглец».

— Ну хорошо, Пахомов, — Зорин быстро взял себя в руки, и его лицо снова приняло выражение скупой вежливости. — Давай сыграем в угадайку. Правила простые: один вопрос задаю я, один — ты. Идёт?

— Илья Игоревич, — я сделал небольшой глоток и аккуратно поставил стакан на подоконник. Надо было ломать их игру. — Перед тем как мы начнём в эти детские игры, давайте я вам сам кое-что скажу. Сэкономим время.

— И что же? — полковник слегка прищурился.

— Я буду говорить, а вы поправляйте. Ошибусь — скажете «мимо». Угадаю — «дальше». Договорились?

Зорин удивлённо переглянулся с Сергеем, а затем криво усмехнулся:

— Что ж... согласен. Это даже интереснее. Валяй, Пахомов. Послушаем твои теории.

Я глубоко вдохнул и заговорил спокойно, взвешивая каждое слово:

— Итак. В нашей великой и могучей стране существует определённая группа лиц. Назовём их «прагматиками». Люди из высшего эшелона власти и закрытых аналитических отделов, которые — в отличие от дряхлеющих старцев в Политбюро — отлично понимают: система мертва. Страна неотвратимо летит в тартарары, и спасти этот колосс уже физически невозможно.

— Дальше, — обронил Зорин.

— Да вы и не собираетесь его спасать. Все эти сказочки про идеалы социализма и «ускорение» вы оставили для пионеров на линейках. Вам эта лапша не нужна. Вы — торгаши. Умные, циничные торгаши, но в погонах и с огромными властными полномочиями. Вы понимаете: когда этот карточный домик рухнет, начнётся великий передел. И встретить его вы хотите не с голым задом и томиком Ленина под мышкой, а на новеньких персональных аэродромах, желательно где-нибудь в тёплых странах.

Зорин молчал. Потом, помедлив:

— Дальше.

Я загнул первый палец:

— Рычагов у вашей группы предостаточно. Вы организуете геологические экспедиции на Енисей, чтобы втихую намывать золото для закрытых фондов. Контролируете каналы контрабанды японской техники, которая здесь стоит вдесятеро дороже номинала. Держите всю валютную «поляну» через таких осведомителей, как Вопила. По сути, вы уже сейчас строите свою маленькую финансовую империю внутри разваливающегося государства.

Я посмотрел на Зорина в упор и нанёс финальный удар:

— Вот только в одном у вас пока глухой затык. Выход на международные биржи вы не освоили. Ваши попытки играть на внешних рынках через агентов идут со скрипом и приносят убытки — потому что вы работаете по советским лекалам там, где правила меняются ежесекундно. Вам катастрофически не хватает аналитика нового типа. Человека, который наперёд знает, как поведут себя мировые биржи. Ну как, Илья Игоревич? Тепло или мимо?

Зорин медленно опустил руки, сцепил пальцы в замок и тихо, на удивление спокойно усмехнулся. В его взгляде уже не было давешней самодурской злости — только холодный, профессиональный интерес гроссмейстера, который наконец дождался сильного хода от соперника.

— Пахомов, ты же прекрасно понимаешь... Скажи я сейчас «да» — тебе из этого кабинета живым не выйти. Слишком много знал. — Он усмехнулся.