Павел Андреевич замер, не в силах поверить своим глазам. Потом осторожно, почти благоговейно, дотронулся до ростка кончиком пальца. Росток был теплым и живым. Где-то в глубине, под слоями разрушенной почвы, остался кусочек корня того самого «Феникса» — или, может быть, семечка, каким-то чудом занесенного сюда. И этот малый кусочек выжил. Пробился сквозь хаос и смерть, чтобы снова увидеть свет.

— Живой! Вот ты где, — прошептал ученый, и голос его дрогнул. — Да ты ж мой хороший… Выходит, ты не умер, да? Ты просто ждал? Сейчас, я сейчас…

Он вскочил, засуетился между стеллажами, чувствуя, как в груди, там, где только что была холодная дыра, появилось что-то новое — теплое, живое как этот росток, похожее на надежду. Биолог бережно, боясь лишний раз вздохнуть, подхватил росток вместе с землей. Потом перенес его в отдельную, самую защищенную нишу, где уже установил индивидуальную систему обогрева и увлажнения.

Он пересадил росток в новый контейнер, тщательно разрыхлил землю, установил автоматический капельный полив. А потом долго стоял, глядя на крошечные листья и думая о том, что жизнь, как бы ни была она хрупка, все равно побеждает. Всегда побеждает, если есть тот, кто готов о ней заботиться.

— Я буду тебя беречь, дружок, — хрипло пообещал он вслух, как будто росток мог его услышать и ответить. — Честное слово, буду.

Каждое утро, снова приходя в оранжерею, Павел Андреевич первым делом проверял, не засох ли росток, не нуждается ли он в тепле или влаге.

Росток жил, тянулся вверх, медленно, но уверенно — и для Мичурина было лучшее доказательство того, что жизнь на Марсе продолжается, несмотря ни на что.

«Легендарная смена возвращается на Марс! Буровой мастер Артем Новиков и геолог Елена Ковальчук, участники обороны базы „Королев“, вновь отправляются на красную планету. Их ждут новые задачи, новые открытия и, возможно, новые опасности. „Мы не герои. Просто Марс стал нашим домом, и мы не можем бросить его“, — так Артем Новиков ответил на вопрос нашего корреспондента перед стартом. Балкер „Мариуполь“ отправится к Марсу через двое суток».

(«Российская газета», 24 мая 2151 года)

Год спустя

Восходящее рассветное солнце, окруженное кругами гало, все сильнее высвечивало равнину вокруг базы «Королев» — бескрайнюю, буро-красную, каменистую, с трещинами оврагов и частыми темными пятнами скальных выходов. Ветер, почти неощутимый в разреженной атмосфере, гнал по поверхности мелкую пыль, которая, кружась, оседала на куполах, на антеннах, на солнечных панелях, которые за год после штурма заменили и обновили, как и многое другое на базе.

Коридоры «Королева», когда-то иссеченные царапинами и следами от взрывов, уже давно блестели свежими пластиковыми панелями, на которых не было привычных глазу надписей. Исчезли копоть и гарь, запах озона и горелого металла уступил место обычному, почти домашнему — смеси фильтрованного и регенерированного воздуха, антисептиков и едва уловимого, но уже ставшего привычным запаха свежей зелени, который доносился из оранжереи. Роботы-пауки, которых теперь стало больше и которые казались еще более шустрыми, чем раньше, проворно сновали по коридорам, в обычном режиме проверяя стыки и зазоры, сканируя поверхности и перенося контейнеры с инструментами. «Пауки» давно перестали быть просто механизмами; они стали частью жизни базы — неотъемлемой и почти живой.

В кают-компании, за тем самым дубовым столом, который когда-то чудесным образом уцелел во время штурма, уже собрались первые вахтовики. Анна Петровна, бессменная главная повариха и негласная хранительница домашнего уюта на базе, вовсю хлопотала у небольшого, но оснащенного буквально по последнему слову техники кухонного комплекса. Отсюда по всем коридорам разносился аромат, от которого даже у самых великих засонь просыпался аппетит — запах горячего свежего хлеба.

Анна Петровна пекла его из местной муки — великий энтузиаст Сорокин, главный ботаник базы, не уступавший эту должность никому другому, выращивал на Марсе пшеницу, адаптированную к условиям пониженной гравитации и разреженной атмосферы. Хлеб был не просто едой; он был символом того, что жизнь здесь продолжается, что люди не просто выживают, а живут.

— Всем добрейшего утра, товарищи! — по кают-компании разнесся дребезжащий голос Павла Андреевича, который вошел, триумфально держа перед собой большой пластиковый контейнер, доверху наполненный свежими помидорами, огурцами и пучками зелени. Его взгляд, обычно рассеянный, как у всякого ученого, вечно погруженного в размышления, сейчас прямо-таки лучился гордостью. — Ну-с, у меня есть, чем вас порадовать, друзья мои! Урожай этого месяца на двенадцать процентов выше, чем в прошлом! А новый сорт клубники, которую ваш покорный слуга позволил себе назвать «Королевская», созревает на пятнадцать процентов быстрее, и у него более насыщенный вкус!

— Да ты, Паландреич, не просто Мичурин — ты прямо маг и волшебник высокой селекционной науки! — хмыкнул Дед, вместо приветственного салюта поднимая свою неизменную кружку с чаем. Он встал и заглянул в контейнер. — Если так дальше пойдет, то скоро, глядишь, мы будем не только хлеб печь, но и вареньем из марсианских ягод заторгуем по всему Внеземелью. Нет, ну а что? Я серьезно! Придумаем этикетку, запатентуем бренд — да у нас с руками оторвут! Филину скажу, пусть заказы развозит.

Мичурин, не на шутку смутившись от вполне заслуженной похвалы, смущенно покашлял, потом поставил контейнер на стол и принялся так бережно и аккуратно выкладывать из него овощи, словно они были хрупкими драгоценностями.

Дед, который уже успокоился и снова уселся на свое обычное место, вдруг заметил, что в дверях кают-компании стоит Павел, молодой техник из нового пополнения. Тот растерянно крутил в руках какую-то большую гайку и поглядывал по сторонам, никак не решаясь переступить порог. Дед бросил размешивать ложкой сахар в своей кружке, и хитро прищурился.

— Паша, иди-ка сюда! — позвал Токарев, и хриплый голос его был полон добродушной настойчивости. — А ну-ка, покажи, что это у тебя там? Откуда гайка? Давай-давай, садись, не стесняйся. Дай-ка ее сюда…

Парень, весь красный от смущения, подошел и послушно уселся, по пути чуть не смахнув заботливо разложенную Мичуриным зелень. Гайку он положил на стол.

— Э, брат… — многозначительно протянул Дед, уставившись на кусок стали. — Ну-ка, расскажи-ка мне, где ты ее взял?

— В коридоре… лежала… — упавшим голосом пробормотал Павел. — У реакторного… перехода к реактору.

Последнее слово несчастный техник почти прошептал, видя, как Дед сурово хмурится.

— У реакторного шлюза, значит, лежала? Паша, а тебе не говорили, что нужно сначала головой думать, а потом руками хватать что ни попадя? Ты хоть знаешь, что это за гайка? Думаешь, она просто так там оказалась? — зловеще понизив голос, прохрипел Токарев. Гайку он осторожно потыкал чайной ложечкой, не прикасаясь к ней руками.

— Н… нет… Не знаю, — новичок совсем увял. Токарев, с видом эксперта, не переставая хмуриться, еще некоторое время кончиком ложки возил гайку по столу, потом вздохнул и начал объяснять — неторопливо, обстоятельно, как учитель, который знает, что ученик запомнит это на всю жизнь.

— Так вот, Паша, — сказал он, осторожно отодвигая гайку подальше. — На Марсе главное — не спешить. Увидел что-то странное — не торопись сразу руки загребущие тянуть. Осмотрись. Подумай. Спроси умных людей: а что они скажут?

Павел теперь смотрел на гайку с таким ужасом, как будто перед ним на столе лежала бомба. А Дед безжалостно продолжал:

— Это, брат, не просто гайка. Это Гайка Судьбы.

Откуда-то позади, из угла, где пристроились к столику несколько бывалых вахтовиков, послышалось подозрительное хрюканье, тут же перешедшее в сиплый сдавленный кашель, как будто человек изо всех сил пытался унять смех. Дед многозначительно поглядел туда, поиграв кустистыми бровями, потом снова повернулся к технику.