— Давай, — сказал он. — Считай, что у тебя есть разрешение на использование вычислительных мощностей. Мне кажется, Круглов бы не возражал. Но только, Гоша — тройной уровень безопасности, понял?!

Горелов просиял, долго тряс Артему руку, потом, что-то вспомнив, звонко хлопнул себя по лбу и убежал со словами: «Вот я растяпа!»

На следующий день, когда Артем и Дед снова сидели в кают-компании за чаем, к ним внезапно присоединился Громов. Полковник выглядел заметно отдохнувшим после недели «вольного» режима на «Пересвете», часто улыбался и много подшучивал над Токаревым — но в его глазах все равно читалась усталость человека, который давным-давно самой высшей ценностью считает простой восьмичасовой сон без внезапных пробуждений.

— Ну что, Артем, — сказал он, садясь за стол и помешивая ложечкой в кружке с чаем, куда перед этим бухнул какую-то невообразимую порцию сахара. — «Пересвет» починил движки, которые мы пожгли, и готов стартовать обратно на Землю. Я забираю всех пленных — Родригес, Фуэнтеса и Салливана плюс этих двоих — Соболеву и Жарова. Ну и наших спасенных, конечно. «Норильск» уже здесь, так что без поддержки вы точно не останетесь, тем более что их реактор и так запитал вам часть базы до окончания ремонта. Ты как, справишься?

Новиков помолчал, глядя в чашку. Потом пожал плечами и улыбнулся.

— А какие есть варианты? Постараюсь, — ответил он. — Все равно деваться некуда. Надо продолжать работать. За меня никто этого не сделает, так ведь?

Громов задумчиво кивнул, соглашаясь. Потом, чуть помедлив, добавил:

— Послушай… Есть один вопрос, который для меня пока что так и остался без ответа. Что сильнее всего помогло продержаться так долго? Я видел эти ваши баррикады, ловушки, оборону, которая выдержала штурм элитного спецназа. Но ведь было же что-то главное?

Артем медленно поднял голову и посмотрел полковнику прямо в глаза. Он вдруг понял, что в его голове, наконец, созрел ответ на этот вопрос, который он постоянно задавал сам себе.

— Да все очень просто. Я вам еще тогда, сразу после боя сказал, что мы не хотели умирать, — сказал он. — Это да, было такое. Но главное, товарищ Громов…

Новиков помедлил. Полковник, прищурившись смотрел на него, ожидая ответа.

— Главное — это вечная надежда на три русские заветных вещи.

— Это какие же?

— «Авось», «небось» и «как-нибудь», какие же еще!

Михаил Громов расхохотался. Смех у него был раскатистый, открытый — так смеются честные люди, которые и радоваться умеют открыто, без зависти. Потом он кивнул и протянул руку для прощания.

— Да уж. Действительно, с такими вводными победа вам была обеспечена! Что ж, удачи тебе, Артем. Если что — мы на связи.

За день до отлета «Пересвета» и оставшихся наемников с «Президента Картера» (шаттл Альянса, взорванный «барсами», навсегда остался ржаветь на Марсе, а вот кораблю повезло больше — его просто блокировали на орбите и заставили экипаж сдаться) прошла пыльная буря, но сейчас над базой «Королев» в зените стояло холодное тусклое солнце. Артем и Елена стояли на смотровой, откуда открывался вид на взлетную площадку, и смотрели, как десантный катер поднимается в небо, оставляя за собой двойной след от двигателей.

— Ну вот, теперь точно, все, — сказал Артем, провожая взглядом удаляющуюся точку. — Теперь мы снова одни. Есть новая команда, конечно, но все равно… С «барсами» было как-то спокойнее.

— Не грусти, Тем, — девушка взяла его за руку и прижалась к плечу.

Новиков повернулся к ней, заглянул за бликующий визор шлема.

— Я не грущу. Мне сейчас грустить просто некогда. Я тебя люблю, Лен, — сказал он. — И, знаешь, я, похоже, понял одну вещь, до которой раньше как-то не добирался — голова вечно другим была занята.

— Какую? — улыбаясь, спросила она.

— Мы с тобой обязательно должны вместе вернуться на Землю. Не сейчас, конечно, не завтра, но вот когда все окончательно наладится. А когда вернемся, мы просто должны поехать туда, где все началось.

— И куда же?

— На Байкал, конечно! Там места такие, что любые тревоги уходят. Сидишь на берегу, смотришь туда, где небо с водой смыкается… И как будто ты на тысячи лет назад перенесся, в прошлое, когда на Земле еще и человека-то не было…

Елена улыбнулась и еще крепче прижалась к нему.

— Так ты, Новиков, оказывается, неисправимый романтик? За суровой внешностью старого марсианского волка скрывается рыцарь пыльных тропинок далеких планет? — пошутила девушка. Потом посерьезнела и сказала: — Я согласна. На Байкал. С тобой. Небо, вода, костер… И чтобы никаких космических приключений в ближайшее время.

— Не такой уж и старый волк-то, — проворчал Новиков. — Я бы даже, знаешь ли, сказал, что у этого волка еще все впереди, особенно когда рядом есть марсианская волчица… А вот про пыльные тропинки — это ты, Лен, очень вовремя вспомнила. Судя по сводке, которая у меня только что противно пиликнула, ожидается очередная пылевая буря. Так что пойдем-ка на базу.

Они спустились со смотровой, и Новиков вдруг остановился, еще раз поглядев в небо, где уже не было видно челнока.

— Только, знаешь… — сказал он. — Я бы не отказался потом, после Байкала, еще раз увидеть Марс.

— Да ты еще с него даже не улетел! — шутливо возмутилась Елена.

Двое приближались к шлюзу базы «Королев». Впереди было много работы — тяжелой, интересной и важной.

В оранжерее «Королева» было тихо и почти сумрачно. Только фитолампы, автоматически включившиеся с наступлением сумерек по локаль-времени, заливали ровные ряды стеллажей мягким розовато-фиолетовым светом. Листья растений в нем казались нежно-серебристыми, а капельки влаги на них сверкали, как крошечные бриллианты.

Сорокин сидел на корточках перед обломками большого керамического горшка, где еще совсем недавно росла его гордость — гибрид «Феникс Королева». Пальма, над которой он трудился несколько лет, погибла во время штурма. От нее остался только обгоревший хрупкий ствол, который рассыпался в золу от одного прикосновения.

«Мичурин» долго смотрел на опустевший горшок, потом перевел взгляд на свою руку, на пальцы, которые когда-то касались того самого «Феникса», и почувствовал, как внутри поднимается глухая, тяжелая тоска. Вместе с погибшей пальмой словно бы умерла частичка его самого, что-то важное, что он создавал с такой любовью, надеясь, что однажды на Марсе расцветет дерево, которое подарит людям не просто кислород, а красоту и чудо. «На Марсе яблони зацветут — это про тебя, Паландреич. Это ты у нас великий маг и кудесник ботаники», — как-то раз, по своему обыкновению добродушно подтрунивая, сказал ему Дед. Теперь волшебство кончилось, убитое людьми, и в душе зияла дыра, которую не заполняли даже привычные заботы о других растениях.

— Прости меня, — тихо прошептал он, обращаясь к пустому горшку как к живому. — Не уберег. Думал, что успею… — Голос его предательски задребезжал, и Сорокин замолчал, чувствуя, как по щеке стекает мокрая дорожка. Биолог не стыдился слез — здесь, в оранжерее, среди своих молчаливых зеленых друзей, он мог позволить себе быть слабым.

Он машинально провел рукой по влажной земле в соседнем горшке, где еще вчера зеленел салат, а сегодня после многочасового полива листья снова поднялись, будто оживая на глазах. Слабые, тоненькие, но живые — они тянулись к свету, как будто ничего не произошло. Мичурин привычно оценил степень влажности, отвернулся было — и вдруг с изумлением заметил то, чего раньше не видел: прямо у основания сухой, потрескавшейся земли, из-под обломков старого горшка, пробивался крошечный, едва заметный росток. Маленький, с двумя нежными, полупрозрачными листочками, он тянулся к свету — упорно, отчаянно, как будто бросая вызов самому Марсу и всем его бурям.