Дед, раненый, но живой, полз по коридору, оставляя за собой кровавый след. Аскеров прикрывал его, отбиваясь от наседающих врагов.

4 часа 10 минут

Каждый метр давался с болью — пуля засела в бедре, и кровь текла, не останавливаясь. Он сжал зубы так, что они скрипели, и пытался двигаться дальше. Голова кружилась, и перед глазами плыли тени.

«Хорош денек, блин, — подумал он, цепляясь рукой за стену и подтягивая непослушное тело. — Хоть бы водки сейчас, что ли… Эх, старый я дурак. Воевать полез…»

Он сделал еще несколько метров, и на полу остался кровавый след.

«Ползи, Олег, ползи. Хоть на зубах подтягивайся. Не дай себе подохнуть, как последняя мразь. Еще поживем… Эх, Костя-Костя… А Шестаков где? Жив, нет? Не доглядел я, идиот…»

Он увидел свет в конце коридора — дверь реакторного отсека. Сил идти дальше уже не было. Дед закрыл глаза, чувствуя, как сознание ускользает. И в этот момент кто-то подхватил его под руки.

— Дед! Олег, ты живой? Олег?!

Это был голос Анны Петровны. Она тащила какого-то раненого, закинув его руку себе на шею, но, увидев Токарева, бережно опустила парня и бросилась к нему.

— Живой, живой, — прохрипел Дед, с трудом разлепляя глаза. — Куда ж я денусь. Вот и свет в конце туннеля, и повариха за мной пришла, ну чисто валькирия…

Анна Петровна подхватила его под мышки, помогая подняться.

— Давай, трепло ты старое, двигай! Не дай им себя похоронить!

Она была сильной — сибирячка, да и привыкла таскать тяжести. Дед мешком повис на ней, челюсть у него отвалилась как у покойника, нитка кровавой слюны повисла на подбородке. Повариха потащила его к двери, волоча за собой еще и Витю, который, очнувшись, тоже отчаянно пытался идти сам.

4 часа 20 минут

В реакторном отсеке Круглов сидел на полу, прижимая руку к ране. Осколок засел глубоко в боку, и кровь сочилась сквозь пальцы и подушку индпакета. По комбинезону расползалось блестящее мокрое пятно. Главный смотрел на дверь, откуда вот-вот должны были появиться враги, и думал о том, что, скорее всего, здесь все и кончится. Время скакало, как взбесившийся заяц, и совершенно непонятно было, сколько его уже прошло: час? сутки? вечность?

Он поднял к губам рацию, нажал тангенту.

— Новиков, ты здесь? Как слышишь? Прием.

Рация зашуршала, потом раздался голос Новикова:

— Новиков здесь, Семен Борисович, — на фоне трещали выстрелы, пару раз прошипел разряд плазменника.

— Помнишь, я говорил, что придет время становиться командиром? — хрипло спросил Круглов. — Ну, вот оно, твое время. Топаз молчит… Я… не могу больше. Функция моя кончается, Артем. Ты — справишься.

Артем помолчал, потом ответил медленно, как во сне:

— Я не подведу, Семен Борисович.

— Знаю, — сказал Круглов. — Я знаю. Конец связи.

Он отключил связь и, закрыв глаза, прислонился к стене. Успел еще удивиться краем угасающего сознания: рядом откуда-то появился Топаз, он стоял, сжимая в руке нож. Откуда? Где был? Где…

4 часа 27 минут

Руслан Аскеров встретил Камински у входа в реакторный отсек. Они встали друг напротив друга, молча, без оскорблений и угроз. В этом коротком, почти медитативном молчании было все — ярость, боль, усталость и решимость.

— Ты — командир? — по-русски почти без акцента спросил Камински, поднимая плазменный пистолет.

— Мимо кассы, гетверан. Я — механик, — ответил Топаз, и в его голосе прозвучала издевка. — Зачем тебе командир? Я тоже морды бить умею.

Другой голос, звучавший сейчас в его голове, был спокойным, тихим и до боли знакомым. «Вот так, Руслан. Ты же знал, что это может случиться. Ты же прилетел сюда не только ради нефти, верно?»

Он вспомнил давний инструктаж в комнате без окон, залитой холодным искусственным светом. Сухой голос офицера: «Задача у тебя одна — быть обычным. Лучший механик, старый друг командира. Вот таким и оставайся. Если так случится, что тебе это все, что мы тебе здесь дали, никогда не пригодится — просто отлично. А если да… ну, значит, где-то и когда-то станешь последней линией обороны. Готов?».

— Чего зря спрашиваете? — ответил он тогда. — Аскеровы никогда трудного дела не боялись.

Он прыгнул вперед, и Камински нажал на спуск. Мимо. Еще раз. Пистолет вдруг вылетел из его руки, а в следующую секунду Топаз уже оказался рядом. «Я не хотел этого делать, — мысленно обратился он к врагу, которого, возможно, и уважал бы при других обстоятельствах. — Ты, наверно, хороший солдат. Может ты и человек неплохой. Но дальше не пройдешь». Удар ножом — Камински едва успел отскочить, выхватывая свой собственный клинок.

Двое сошлись в клинче. Топаз отлично владел боевым самбо — модифицированным ударным вариантом с элементами разных техник, которые он изучал еще в молодости. Камински — армейским рукопашным боем, жестоким, безжалостным и эффективным. Бойцы кружили друг вокруг друга, нанося удары, которые должны были стать смертельными. Но каждый уклонялся или блокировал.

Вот ножи скрестились — звон металла разнесся по коридору. Камински ударил ногой, но Аскеров перехватил его ногу и попытался ее сломать. Майор выскользнул, ударил локтем в лицо. Кровь хлынула из разбитого носа Топаза, но он даже не поморщился. «Знает, куда бить, — холодно отметил он про себя, пропустив сильный удар локтем в челюсть. — Сволочь… Ничего, я тоже не подарок».

— Стой! — крикнул Питбуль, отскакивая на шаг. — Ты же понимаешь, что я сильнее!

— Сильнее? — усмехнулся его противник, вытирая кровь с лица. — А я — злее.

Он снова бросился вперед. Ножи скрещивались, руки хватали друг друга, ноги наносили удары. Оба были ранены, оба устали, но ни один не отступал.

Топаз вдруг поскользнулся в луже крови — своей или чужой, было уже непонятно. Камински мгновенно ударил ножом, лезвие по рукоять вошло в бок механика. Тот застонал, упал на колени.

— Все, — сказал Камински, тяжело дыша. — Конец. Извини, не повезло.

Он подошел к Топазу, чтобы добить, но тот поднял на него глаза — пустые, стеклянные, нечеловеческие.

«Простите, ребята, — подумал он, обращаясь уже мысленно к Круглову, к Деду, к Артему, к Елене, ко всем, кто сейчас сражался или лежал раненый в медотсеке. — Простите, что скрывал. Но так было надо».

И начал говорить.

4 часа 27 минут

В коридорах базы гремели выстрелы и взрывы. А в центре управления, надежно изолированном, царила почти абсолютная тишина. Гоша Горелов сидел перед пультом, на котором горел один-единственный индикатор — свидетельство того, что по каналу резервной связи, в обход всех систем, еще можно было вести мониторинг. Глаза, покрасневшие от напряжения, впивались в мелькающие строки логов.

— Ну и денек… — пробормотал он, вытирая пот со лба. — Кому расскажи, не поверят.

И вдруг Горелов увидел это. Сначала — просто промельк, строка в одном из второстепенных каналов. Что-то в этой строчке кода показалось ему странным: она была слишком правильной, что ли?

— Врубайся, Гошка, — пробормотал он, активируя глубокий анализ.

Кто-то, имеющий доступ к системе «Бета», пытался влезть в контуры управления, оставшиеся неповрежденными. Но теперь это было целенаправленное, почти хирургическое вмешательство. Оператор, хотя и был весьма опытен, выдавал себя специфическим набором команд. Он действовал по знакомой схеме, которую Гоша уже видел в логах ночной атаки на серверную.

— Опять ты, «Цербер»? — прошипел Гоша, впиваясь глазами в бегущие строки. — Нет, дружок, не получится… Один раз ты нам уже нагадил — хватит! Два раза одну и ту же хохму провернуть, ну это даже не смешно…