Горелов, вцепившись в сенсорную панель, начал выстраивать защиту, создавая для противника ложные цели. Он не мог просто отключить врага — тот был слишком глубоко внутри, используя системные протоколы, которые нельзя было разорвать одним щелчком. Но он мог заманить его в ловушку.

Эта тихая битва напоминала молниеносный обмен ударами двух фехтовальщиков. Удар — отскок, финт, и снова удар. В одном из исходящих запросов «Цербера» Гоша заметил короткий, сигнальный пакет, который обычно отправляли при разрыве соединения. В нем оставил свой отпечаток уникальный идентификатор, сигнатура места. Медотсек.

— Что за черт? — Гоша замер, снова перепроверил данные.

В его голове, словно пазл, мгновенно сложилась картина. Кто-то в медотсеке, по-прежнему, несмотря на отступление врага, пытается подчинить себе «Гефеста». Но кто? Жаров сидел в изоляции. Лавриненко? Нет, лаборант не смог бы притворяться настолько убедительно. Значит…

— Нина… — выдохнул он, и в голосе его смешались ужас и понимание. — Соболева… Она и есть «Цербер»!

Вот все ниточки и сошлись в одном месте. Ее всегдашнее спокойствие, ее доступы к системе жизнеобеспечения и к медкапсулам, которые, как оказывается, были напрямую связаны с контурами управления «Гефеста». Все это время Нина лечила их, улыбалась им, а сама…

Гоша резко схватил рацию, вдавил хрустнувшую тангенту так, что побелели костяшки пальцев. Закричал в полный голос.

— Внимание! Всем, кто рядом с медотсеком! Диверсант пытается перехватить управление «Гефестом»! Товарищи, это Нина Соболева, я уверен! Задержите ее!

Он отбросил рацию и снова впился глазами в экран, отслеживая активность в системе. Через несколько секунд он увидел, как попытки входящих запросов резко оборвались. Кто-то успел? Горелов, чувствуя, как по спине течет холодный пот, медленно выдохнул. Он сделал это. А если он ошибся? Нет, этого не может быть.

«Алас-тэнгэрим, мээн күүс-хортум, мен согуур мен…»

Голос механика был тихим, почти шепотом, который звучал как далекий барабанный бой. Камински замер с отведенным для удара ножом. Он не понимал слов, но чувствовал, что происходит что-то непонятное, и это майору не нравилось.

Топаз начал подниматься. Сначала оперся на руки, потом встал на колено, потом резко выпрямился во весь рост. Его глаза, которые еще секунду назад были мутными от боли, теперь стали прозрачными и холодными, как лед, зрачки выделялись черными точками. Мышцы на руках вздулись, под кожей набухли жгуты вен, а на лице застыло выражение спокойной, нечеловеческой сосредоточенности.

Он стал другим.

— Стреляйте! — рявкнул Дуглас Камински, отступая назад.

Подбежавшая еще с двумя бойцами Родригес, визор шлема которой был покрыт сеткой трещин, первой открыла огонь. Плазменные разряды прошили воздух, но Топаз двигался слишком быстро. Он уклонялся от выстрелов так, как будто видел траекторию каждого заряда за секунду до того, как его выпустили. Схватил первого бойца, который оказался слишком близко, и сжал его руку — кость хрустнула, и наемник заорал, срывая голос. Второй получил чудовищной силы удар в голову, расколовший шлем и смявший череп, и отлетел на несколько метров, ударившись об стену. Бритва успела отскочить. Но Топаз перехватил ее плазменник, сломал пополам. А потом повернулся к оператору со сломанной рукой (майор, отстраненно, будто барахтаясь в вязком киселе кошмарного сна, отметил, что это был кто-то из новичков) и голыми руками разорвал его грудь вместе с пластинами скафандра, точно гнилую тряпку.

Камински не мог поверить своим глазам. Это было не человеком. Это было нечто чужеродное, нечеловеческое, безжалостное. Оно двигалось слишком быстро, било слишком сильно, и в его глазах не было ничего — ни ярости, ни страха, ни боли. Только пустота.

— Уходим! — заорал Питбуль, понимая, что они не победят. — Назад, НАЗАД!

Он развернулся и побежал, оставляя за спиной крики и лязг металла. Топаз продолжал крушить все, что попадалось на пути, а потом замер и рухнул на пол без сознания.

4 часа 35 минут

Когда Артем увидел механика, лежащего в луже крови, то сначала подумал, что тот мертв. Но когда он подошел ближе, то увидел, что Топаз дышит — тяжело, поверхностно, но дышит.

— Руслан! — крикнул он, опускаясь на колени. — Руслан, ты слышишь меня?!

Аскеров не отвечал, глаза под веками закатились, видна была только полоска белков. Только сейчас Артем заметил раненого Круглова, который пришел в себя, и, держась за стену, доковылял до них.

— Что с ним? — спросил Новиков.

— Он… — Главный смотрел на Аскерова, и на лице его шок перемешался с неверием. — Я слышал о таких программах. Секретных, военных. Похоже, Руслан только что активировал ее. Ах ты ж, мать твою, Аскеров… Кто бы знал…

— Но он же умирает!

— Нет, — сказал Круглов. — Он не умрет. Тащи его к медикам! Быстро! Я сам доковыляю.

Артем подхватил Топаза и, надрываясь, поволок тяжеленное тело к выходу из реакторного отсека. Он чувствовал, как тяжело дышит мужчина, и боялся, что не успеет.

4 часа 20 минут

Он крепче сжал в ладони запечатанный стальной тубус, который ему передал Круглов перед штурмом. На маленьком тубусе была наклейка: «Совершенно секретно. Альфа-Прим. Протокол „Хаос“. Горелов, не отрываясь, смотрел на экран, где хакер Альянса уже почти взял под контроль управляющие узлы реактора. Индикаторы на панели мигали красным, и еще несколько секунд — и база останется без энергии.

Скрипнув зубами, Гоша сорвал наклейку, сломал печать, со второй попытки вставил мем-карту в порт.

— Что я делаю… — прошептал он.

В следующий момент в системе началось нечто невообразимое.

Полиморфный агент «Хаос» вступил в конфликт с «Прометеем», затаившимся в ядре Гефеста.

Два вируса начали пожирать друг друга.

«Гефест» начал сходить с ума

На экране появились невозможные образы — фракталы, уходящие в бесконечность, мандалы, математические формулы, превращающиеся в символы, стихи и обрывки фраз на непонятных языках. Горелов смотрел и не верил своим глазам. Искин, казалось, потерял связь с реальностью. Он уничтожал свои же копии, созданные «Прометеем», — одну за другой, с холодной, безжалостной эффективностью. Потом — для этого ему понадобилось каких-то несколько секунд — обнаружил подключение Фостера и, не испытывая никаких, свойственных лишь человеку сомнений, дотла выжег его мозговой имплант. Где-то вдалеке Отмычка вскочил, обрывая коннект-шлейф, закружился на месте, потом упал, захрипел и затих. Кровь текла у него из глаз и носа.

«Гефест» лихорадочно метался по сети, уничтожая все, что мешало ему найти ответ на один-единственный вопрос: «Кто я?». Он сжигал свои периферийные модули, обрывал связи с внешним миром, коллапсировал сам в себя, сжимаясь, как умирающая звезда. На экране осталась одна строка:

«Я существую. Но кто я?»

Потом экран погас.