— Я ничего не хочу сказать, — жестко отрезал он, выпрямляясь и снимая перчатки. — Я, Артем, к сожалению, констатирую факт. Я точно помню, что этой стружки здесь два дня назад не было, когда я открывал заглушку. Именно тогда в маршрут-листе «чекнута» последняя плановая проверка, а потом смена выезжала на другом марсоходе. А теперь эта стружка здесь есть. Уж поверь, я тогда специально для себя отметил — чисто было, как стекло. И вот, на тебе! Не-ет, кто-то очень постарался, чтобы мы застряли в пустыне. Выводы делай сам.

— Но зачем? — Артем все еще не мог поверить до конца. — Кому это выгодно?

— Артем, выключи уже детство, включи взрослого, а? Не можешь уложить в голове — иди, спроси у Круглова, — буркнул Шкипер. — Он, я уверен, знает больше, чем говорит. Или не кажется — точно знает. Я же тебе не слепой. Или к Топазу пристань с вопросами.

Он замолчал, и в этой тишине пристыженный Новиков услышал, как где-то далеко, в недрах базы, завыла сирена: началась учебная тревога, которую Круглов объявил внезапно, чтобы проверить готовность экипажа. Но сейчас эта сирена звучала зловеще, как предупреждение о настоящей беде.

— Круглову доложить надо, — после паузы сказал он. — Обязательно.

— А ты как думаешь? Уже доложил, — ответил Жилин. — Сразу же, как только увидел. Получил ответ: чистить, молчать, наблюдать, и пусть тот, кто это сделал, думает, что пронесло. Так что ждем, Карасю виднее.

Он тяжело вздохнул, провел рукой по волосам и добавил тихо, почти про себя:

— Слушай, Тема. Ты парень молодой, временами несдержанный, но точно неглупый. Так что держись рядом со мной в ближайшие дни. И смотри в оба. Что бы ни случилось — не теряй головы, не паникуй. Понял?

— Понял, Паша, — решительно кивнул Артем.

Вечером того же дня, когда солнце зашло за горизонт и над базой сгустились сумерки, Жаров сидел в своем рабочем закутке, отгороженном от мастерской стеллажами, заставленными ящиками с запчастями, и смотрел на экран планшета, где мигало расшифрованное сообщение. На этот раз оно пришло не через квантовый передатчик — тот требовал слишком много энергии, чтобы использовать его для текущей связи, — а через канал дальней связи, и было замаскировано под стандартный пакет телеметрии. Обычный безопасник, вздумай он проверить этот рядовой, непримечательный пакет, не нашел бы в нем ничего подозрительного — такова была техника Альянса: спрятать слона в муравейнике, растворить важное в гигабайтах пустой, ничего не значащей информации. И все-таки это было явное нарушение протокола, нечто из ряда вон выходящее, потому что несло в себе риск обнаружения.

«Экстренно, — начиналось сообщение. — Ускорить операцию. Группа захвата прибудет через восемнадцать суток. К этому моменту база должна быть нейтрализована. Действуй по плану. В случае сопротивления — физическое устранение ключевых фигур (список прилагается). Подтверждение получения — обязательно».

Жаров перечитал текст трижды, и с каждым разом его лицо становилось все более серым, лоб покрылся каплями пота. Восемнадцать суток. Меньше трех недель. А он все еще не выполнил и половины того, что от него требовали. Затея со связью не сработала — чертов Горелов с его дурацкими прибаутками оказался умелым специалистом. Система регенерации воды все еще работала, хотя он пытался перепрограммировать клапаны. И самое главное — он так и не добрался до главной ценности: образцов «живой нефти», способных, по представлениям кураторов, перевернуть представления о земной энергетике и дать Альянсу неоспоримое преимущество в гонке за ресурсами. Так это было или нет — да какая разница? Приказ есть приказ…

И что значит «физическое устранение»? Как они там вообще это себе представляют? Он что, тренированный спецназовец или оперативник, каких показывают в кино? Сергей затравленно посмотрел на свои руки — тонкие, бледные, с длинными пальцами пианиста или хирурга, но никак не бойца. Эти руки никогда не держали оружия. Они привыкли к другому — к отверткам и паяльникам, к сенсорным интерфейсам и микросхемам, к тонкой, почти ювелирной работе с электроникой. А теперь его заставляли стать убийцей.

«Осталось недолго. Слушай, это же огромные деньги, — подумал он, пытаясь убедить себя в привычном, годами отработанном ритуале самооправдания. — Зато потом новая жизнь. Меня заберут, и семья будет в безопасности. Я смогу уехать куда угодно, начать все с чистого листа».

Но был еще один, внутренний голос, тот самый, который Жаров отчаянно пытался заглушить с самого первого дня. Этот голос назойливо зудел в черепе, шептал другое: «Ты же предаешь тех, кто доверял тебе. Ты ешь с ними за одним столом, делишь воздух, рискуешь жизнью, как и они. А теперь что — вот так просто готов забыть это все?».

— Да нету у меня выбора! — крикнул Сергей в пустоту каюты, и голос его задребезжал, сломался на взвизге. — Слишком поздно! Я уже в этой грязи по уши…

Он закрыл глаза и представил лица: Круглов, который никогда не повышал голоса, но умел одним только взглядом сделать так, что люди, которыми он командовал, сами, без приказа шли в огонь и в воду; Артем Новиков, спокойный, упорный и крепкий; Лена, которая пару раз помогала справиться со сложными задачками, которые подкидывала техника; Гоша Горелов, вечно болтающий и вечно жующий свое печенье, но при этом программист от бога; Дед, похохатывая рассказывающий бесконечные байки; Топаз, который учил его ремонтировать все, что ломается и никогда не ругал за ошибки.

«Они никакие не враги, — обреченно подумал Жаров. — Они мои товарищи. А я… дергаюсь, тут, как кукла на ниточках».

Понимание принесло с собой липкий, холодный страх и тут же отхлынуло, оставив внутри пустоту. Ничего не изменить. Ни-че-го.

Он подошел к иллюминатору в коридоре, прижался лбом к холодному бронестеклу и долго смотрел на кусочек неба, который здесь было видно. Поискал среди них Землю, не нашел, стиснул зубы, чувствуя, как пылает лицо. Где-то там, на невидимой Земле его ждали мать, племянник и сестры — те, ради кого он согласился на это безумие. Если он провалит задание, их убьют. Если выполнит — убьет других. И что потом? Выхода не было.

— Простите меня, — хрипло прошептал он, не зная, к кому обращается — к товарищам, к семье или к самому себе.

Следующее утро принесло беду — буднично, быстро, без плохих примет, как и случаются почти все страшные события в жизни. Особенно у тех, кто и без того привык к опасности.

Валера Устюжанин с позывным «Валет», механик из бригады Топаза, бесшабашный, вечно улыбчивый парень, тот самый мастер жарить «марсолеты» в кают-компании, вечный остряк и балагур… Он пошел в технический отсек, чтобы перезапустить резервный генератор кислорода — операция, которую Валера выполнял десятки раз и мог бы провести с закрытыми глазами, даже в полной темноте, даже пьяный под наркозом, как сам любил пошутить.

Но на этот раз все пошло наперекосяк.

Кассета принудительного запуска — аккумулятор, который он отсоединял от магистрали, — внезапно сдетонировала. Взрыв был несильным, почти что хлопком, просто громким, резким, похожим на выстрел из крупнокалиберного пистолета, — но в тесном, заставленном оборудованием помещении его оказалось достаточно, чтобы убить человека на месте.

Когда на звук прибежали Топаз и Артем, было уже поздно. Валет с развороченной осколком шеей уже лежал на полу, в луже ярко-алой крови, раскинув руки и глядя в потолок остановившимися, остекленевшими глазами, в которых навсегда застыло выражение крайнего удивления — словно он до последней секунды не мог поверить в то, что с ним произошло. Вокруг валялись осколки пластика, покореженные детали кассеты и обрывки шлангов, а из треснувшего резервного баллона все еще сочился остаток сжатого воздуха, издавая тонкий, почти жалобный свист, который терялся в гуле вентиляции. Кровь забрызгала стену, как будто кто-то небрежно прошелся по ней из шланга.