«Ризничий, слушаем. Почему вне графика?»

Он снова сосредоточился.

«Вскрыт объект Р-17. На глубине 4100 метров обнаружена полость искусственного происхождения. Предположительно биотехнологический комплекс неясного назначения. Объект функционирует неизвестным образом. Проявил защитную реакцию на контакт. Круглов готовит отчет в Москву. План „Кольская“ под угрозой. Требую инструкций».

Пауза. Человек ждал, почти физически чувствуя, как опустошается емкость батарей, поддерживая квантовый канал. Сердце колотилось в бешеном ритме. Нет, он вовсе не ненавидел этих людей — Круглова, Новикова, Ковальчук, Горелова, Деда, Топаза, всех прочих на базе «Королев». Как и он сам, все они были профессионалами, хорошо делали свое дело, рисковали жизнями, чтобы выполнить работу. Он уважал их выбор. Вот только у него самого такого выбора не было. Он уже слишком глубоко увяз в этой паутине, чтобы пытаться выбраться, и с нарастающим ужасом и бессилием понимал, что обратного пути больше не было — как говорится, коготок увяз, всей птичке пропасть. Оставалось идти только вперед, до конца, каким бы этот конец ни был.

Сейчас в его душе смешались злость на тех, кто втянул его в это, обреченность загнанного в угол зверя и странное, почти медитативное равнодушие, которое приходит, когда человек перестает бороться с неизбежным.

Нейрошлем снова ожил. Горелый сахар во рту сменился кислым медным привкусом. Он сморщился и вытер рот рукавом.

«Приоритет изменен. Дан старт операции „Энигма“. Задача: обеспечить доступ к объекту для нашей группы. Группа прибудет через 47 суток. До их прибытия: 1. Установить контроль над устьем Р-17. 2. Добыть образец биоматериала из полости (кодовое обозначение „Объект-Альфа“). 3. Подготовить аварию системы жизнеобеспечения базы в день прибытия группы. Эвакуация персонала сделает базу бесхозной на 6 часов. Вопросы?»

Человек горестно хмыкнул. Вопросы? Как будто у него мог быть выбор. Хотя…

«Риск разоблачения высок. Круглов подозрителен, усилил охрану. Профессионалы могут заметить нестыковки. Требуется содействие на базе. Уровень допуска „Бета“».

«Содействие будет активировано. Код активации „Цербер“. Связь через 72 часа. Конец сеанса».

Передатчик погас. Квантовый канал был разорван. Ночной гость еще минуту сидел в темноте склада, глядя на ряды фильтров и чувствуя, как внутри медленно, словно ядовитая змея, сворачивается кольцами осознание: ему только что приказали исполнить смертный приговор людям, бок о бок с которыми он делил еду и воздух. «Выбор, выбор! Нет у тебя никакого выбора, понял!» — яростно напомнил он себе, сдирая с головы контакты нейрошлема. Встал, снова убрал кейс в нишу, тщательно задвинул контейнер, тихо, оберегаясь, щелкнул замком склада, и, нацепив на лицо свою обычную маску — усталую, нервную, слегка виноватую улыбку вечно неловкого техника, — вышел в коридор.

В коридоре он столкнулся с Гореловым. Тот брел в сторону кают-компании с бутылкой сока в руке и видом смертельно уставшего человека, который никак не может заснуть.

— О, привет! — вяло помахал рукой Гоша. — Тоже не спится?

— Ага, — человек пожал плечами. — Решил проверить, что там с запасом фильтров в «Гамме-4». Буря же была, так я и думаю — мало ли, забились пылью, менять придется. Смешно, конечно, вот самое время об этом ночью вспомнить… Но раз уж вскочил, то не засну теперь. А ты чего бродишь?

— Да брожу вот… После сегодняшнего мысли всякие в голову лезут, прямо мозги закипели уже, — Гоша почесал затылок. — Как голову ни ломал, не знаю, что и думать. То ли мы величайшее открытие сделали, то ли вляпались в такую историю, что мало не покажется. Шкипер еще, с вопросиками своими… О, кстати! Слушай, а ты анекдот про марсианских нефтяников слышал? Мне дед рассказал. У меня теперь особая коллекция: «Несмешные анекдоты от Деда».

— Не-а. Поделишься? — человек сделал заинтересованное лицо.

— Ну слушай. Прилетает, значит, на Марс новый буровик. Выходит в первый раз на поверхность, смотрит по сторонам и говорит: «Красота-то какая! Прямо как в Сибири зимой. Только елок не хватает». К нему подходит старый марсианин, молчит философски, а потом отвечает: «Елки были. Мы их на нефть переработали».

Человек деревянно рассмеялся.

— Да, Гоша, юмор у Токарева… специфический, одно слово. Такое ощущение, что не человек этот анекдот сочинял, а искин какой-нибудь. Прямо и не знаешь, смеяться или плакать.

— Вот! А я тебе что говорю!

— Ладно, пойду я, завтра вставать рано. И тебе советую поспать хоть пару часов.

— Да иду уже, иду… Сейчас только чай допью и сразу баиньки. Спокойной ночи!

Человек кивнул, поднял ладонь, прощаясь, вяло помахал и пошел к своей каюте. Гоша проводил его взглядом и вдруг почувствовал что-то странное — какое-то мимолетное, ускользающее ощущение, будто он заметил что-то неправильное, но не успел осознать, что именно. Слишком напряженная спина? Дерганый, быстрый шаг? Или, может быть, какая-то слишком уж искусственная улыбка в ответ на этот дурацкий анекдот, который он рассказал просто чтобы разрядить обстановку?

Горелов потряс головой, отгоняя наваждение. «Мерещится всякая чушь, — устало подумал он. — Нервишки-то, похоже, шалят после сегодняшнего, и чем дальше, тем больше… Надо было у Нины попросить релаксант». Он допил чай и побрел в свою каюту, все еще ощущая на душе легкий, неприятный осадок.

Кабинет Круглова был небольшим, но, что удивительно для типовой базы «Королев» — казался давно обжитым и продуманным до мелочей, как и все, за что брался этот человек. Стены, обшитые светло-серым пластиком, были увешаны экранами и мониторами, на которых в реальном времени отображались все мыслимые данные телеметрии с буровых — а еще состояние систем базы, метеосводки, атмосферные возмущения и карты окрестностей со спутниковыми маркерами. Впрочем, часть экранов вечно стояла отключенной, а на их гладкую поверхность Главный по своему обыкновению лепил стикеры с заметками, пока все это не начинало шелестеть трехслойной бумажной чешуей.

В углу, на самодельной подставке, стоял старый, еще лунных времен, гермошлем с треснувшим и поцарапанным забралом — память о работе на «Селене-4». К стене, над рабочим столом, рядом с фотографией Юрковского, сделанной за день до его гибели, был кривовато прикноплен портрет Краюхина, конструктора «Зари».

Круглов сидел в потертом операторском кресле с амортизаторами и встроенными биометрическими датчиками. Кресла этого, вообще-то, здесь не должно было быть, но Главный, в нарушение всех инструкций и правил (хотя Хасанова со столом он не переплюнул, конечно), уволок его, списанное, прямо из-под носа утилизаторов. «Спина моя не позволяет на этих ваших пластиковых конструкциях сидеть», — ворчливо отрезал он в ответ на жалобы. Сейчас перед начальником базы, на двух откидных стульях (ужасно неудобных), молча сидели Елена Ковальчук и Топаз. На столе дымились три кружки с крепчайшим чаем — Круглов, верный своей привычке, заварил его сам, и цвет у напитка был такой, что хоть в ручку вместо чернил заправляй.

— Итак, коллеги, — начал Круглов, обводя собравшихся своим фирменным тяжелым взглядом, — у нас есть то, что мы видели. То есть, то, что аппаратура принесла нам в клювике — данные телеметрии, показатели датчиков, видео с зонда и образец — м-м-м… образец нефти, взятый до аварии. Вопрос очень простой: что нам со всем этим добром делать? Хочу услышать ваши соображения, прежде чем мы составим окончательный отчет для Москвы. И хочу, чтобы вы понимали: этот отчет пойдет не только в Министерство энергетики и в Академию наук. Он пойдет на стол Президенту, а кроме этого, я стопроцентно уверен, что сразу после получения его будут читать в Службе безопасности. Что это значит? Это значит, что каждое вписанное в наш с вами отчет слово должно быть взвешено и измерено. Есть соображения?