— О-о-о… Она самая… Кровь виновного… — прошептал Ведун, и его говор стал тихим, зловещим. — Теперь духи Чёрной пади утихнут. Теперь капище примет плату. Ведун приготовит костер очищения. Ведун соберет нужные травы — аконит, волчье лыко и кору старого дуба. Всё будет готово, Грифон. Когда девка из Новиграда прибудет на мельницу — вези волка к запруде. Мы сожжем его белую шкуру. Мы вернем баронету человеческое имя.

Эксель молча оперся руками на эфес своего нового метеоритного меча за спиной.

— Сколько у нас времени, Ведун?

— Духи будут ждать, пока луна не пойдет на убыль, — старик аккуратно спрятал окровавленный кулон в потайной карман своего рваного балахона. — У тебя есть семь дней, ведьмак. Семь ночей, пока купеческая почта идет на Юг и возвращается обратно.

Ведьмак кивнул, накинул капюшон черного плаща и повернулся к выходу:

— Ночевать у тебя я не останусь, Ведун. Ждать неделю в этой глуши и я сойду с ума. Поеду обратно в Грозовой Ручей. Сниму комнату в местной корчме, выпью пару кружек хорошего повисского вина и пережду это время как обычный человек.

Спустя час Минерва уже стояла у коновязи большой портовой таверны «Полярная звезда» на самой окраине Грозового Ручья. Из окон кабака лился сочный, теплый свет, а сквозь тяжелые дубовые двери на морозный воздух доносился дружный гомон хмельной толпы, звон оловянных кружек и… странно знакомые, невероятно пикантные и виртуозные переборы двенадцатиструнной лютни.

Эксель толкнул дверь, и его обдало жаром очага, запахом жареной свинины и дешевого табака. Зал был забит до отказа купеческими дозорными, матросами и местными ремесленниками. Все они, затаив дыхание и разинув рты, смотрели на небольшой деревянный помост у стены.

Там, картинно выставив вперед ногу в щегольском, ярко-бордовом шелковом колете с накрахмаленным воротником, стоял мужчина. Его франтовская шапочка с длинным цаплиным пером была лихо сдвинута набок, аккуратная эспаньолка подергивалась в такт пению, а пальцы с невероятной скоростью порхали по грифу лютни. Тонкий, чистый и до боли знакомый голос трубадура разносился под сводами таверны, выпевая очередную балладу о несчастной любви, благородных рыцарях и, конечно же, беловолосых истребителях чудовищ.

Ведьмак Грифона замер у порога, и на его суровых губах впервые за всю северную арку появилась едва заметная, горькая ухмылка. Юг Континента мог гореть в пламени войны, Охотники Менге могли выжигать Новиград, но этот бард канонично умудрялся оказываться в самых неожиданных и богатых местах Большака раньше любого ведьмака. Лютик приехал на гастроли в Повисс.

Там, картинно выставив вперед ногу в щегольском, ярко-бордовом шелковом колете с накрахмаленным воротником, стоял мужчина. Его франтовская шапочка с длинным цаплиным пером была лихо сдвинута набок, аккуратная эспаньолка забавно подергивалась в такт быстрому пению, а пальцы с невероятной, виртуозной скоростью порхали по грифу инструмента. Тонкий, чистый и звонкий голос трубадура разносился под закопченными сводами таверны, заставляя толпу покачивать кружками в такт бешеному, заводному мотиву:

— Сзади подползли, хоть это стыд и срам! Сломали мне лютню, дали по зубам! Целился тот черт мне рогом прямо в глаз, и тут Ведьмак крикнул: «Вот твой смертный час!»

Лютик резко, с оттяжкой ударил по струнам, взмахнул полами своего яркого плаща, и припев буквально взорвал притихший зал корчмы:

— Ведьмаку заплатите чеканной монетой, чеканной монетой! Ведьмаку заплатите — зачтется все ээээээтоооооо вааааам!

Хмельные матросы и дозорные дружно подхватили ритм, стуча тяжелыми оловянными кружками по дубовым столам так, что густая пена летела во все стороны. Бард, чувствуя бешеную отдачу публики, запел еще громче, лихо пританцовывая на скользких досках помоста:

— Он хоть на край земли отправиться готов, сразить всех чудовищ, убить всех врагоооооов……! Он эльфов всех прогнал за дальний переваал, высокие горы на вечный приваааал…..! Он бьёт не в бровь, а в глаз, был ранен много раз, он людям товарищ, всегда он за нааас. К чему эта вражда, никак я не пойму? Он нас защищает — так налейте ж емуууу!

Зал взревел в едином порыве, десятки глоток подхватили безумный мотив, и Лютик, сорвав голос на высокую, звенящую ноту, выдал финальный, качающий каскад припевов, от которого содрогнулись бревна всей «Полярной звезды»:

— Ведьмаку заплатите чеканной монетой, чеканной монетой, вооооууу! Ведьмаку заплатите — зачтется все эээээтоооооо ваам! Ведьмаку заплатите чеканной монетой, чеканной монетой, вооооууу! Ведьмаку заплатите — зачтется все эээээтоооооо ваам!..

Эксель молча стоял у самого порога, прислонившись плечом к бревенчатому косяку двери и не снимая глубокого черного капюшона. Его янтарные глаза с откровенной иронией и теплой, горькой ухмылкой смотрели на поющего франта. Юг Континента мог полыхать в огне Третьей Северной войны, Охотники Калеба Менге могли выжигать Новиград, но этот несносный трубадур канонично умудрялся оказываться в самых неожиданных и богатых местах Большака раньше любого истребителя чудовищ. Лютик приехал на гастроли в Повисс. И, судя по летящим на помост чеканным монетам, дела у него шли чертовски хорошо.

Финальный аккорд двенадцатиструнной лютни потонул в оглушительном реве портовой корчмы. Зал «Полярной звезды» буквально ходил ходуном: матросы орали, рудокопы стучали кулаками по столам, а в сторону помоста полетел настоящий ливень из мелких медных грошей и тяжелых купеческих крон.

Лютик, сияя как начищенный повисский талер, картинно раскланялся на все четыре стороны, изящно прижав франтовскую шапочку с цаплиным пером к груди. Он ловко, чисто артистическим движением собрал самые крупные монеты с пола, подхватил лютню под мышку и, тяжело отдуваясь, поспешил сойти с помоста. Горло барда горело после такого вокального штурма, и ему позарез нужно было промочить связки хорошим, холодным эликсиром местного розлива.

Трубадур целенаправленно направился к самому дальнему, уединенному столику в углу зала, где густая тень от балки надежно укрывала от назойливых поклонников. За столом уже сидел одинокий путник в глубоком черном капюшоне. На столе перед ним стояли две нетронутые, запотевшие кружки свежего повисского пива.

— Прошу прощения, любезный, но этот столик занят моим непревзойденным гением и колоссальной усталостью! — развязно выдохнул Лютик, с размаху усаживаясь на свободный стул и даже не глядя на незнакомца. Бард бережно устроил лютню на коленях, протянул руку и без лишних церемоний перехватил одну из кружек. — Хотя, за то, что ты так вовремя приготовил здесь это жидкое золото, я готов простить тебе твое молчаливое присутствие. За чеканную монету и хорошую музыку!

Лютик жадно припал к пене, сделал три огромных глотка, блаженно зажмурившись, и с грохотом опустил кружку на дубовые плахи.

В ту же секунду сидевший напротив путник молча поднял руку в кожаной перчатке и плавным, неторопливым движением сбросил назад тяжелый черный капюшон своего плаща.

Лютик открыл глаза, собираясь выдать очередную витиеватую оксенфуртскую шутку, но слова мгновенно застряли у него в горле. Бард поперхнулся воздухом, его эспаньолка смешно дернулась, а челюсть медленно поползла вниз.

Прямо перед ним в тусклом отсвете портовых масляных ламп сидел мужчина с бледным, суровым лицом, на котором отчетливо выделялись два абсолютно плоских, вертикальных кошачьих зрачка янтарного цвета. На его левом плече, укутанном в плотную кожу, поблескивала золотая вышивка грифона, а на груди, прямо поверх серебряного медальона с оскаленным волком, висела изящная серебряная шпилька. Но самое страшное для Лютика было то, что этот мутант смотрел на него с откровенной, тяжелой и пугающе ироничной ведьмачьей ухмылкой.

Он только что пел про них. Он только что заливал толпе матросов про «смертный час» и «верного товарища». И всё это время один из этих самых «товарищей» стоял у двери и слушал его сольное выступление от первого до последнего слова.