— Мне плевать на его мотивы! Ты ведьмак. Твой цех веками снимает проклятия нечисти. Назови свою цену, Грифон. Пленяй его, вези сюда в цепях, расколдуй — сделай то, за что я плачу тебе сто двадцать золотых крон!

— Цена прежняя, баронесса. Но магия проклятий работает по своим законам, — Эксель сделал шаг ближе к камину, и багровые отсветы пламени осветили его суровое лицо. — Конрад стал зверем из-за вашей гордыни. Из-за того, что ваши люди силой увезли его Анну. Ваша обида — это корень всей скверны, и духи лесного капища требуют плату с первопричины. Чтобы разорвать цепь ликантропии и вернуть вам сына человеком, мне нужны две вещи.

Баронесса нахмурилась, её холеное лицо исказилось в презрительной мимике знати.

— Говори. Мои сундуки полны ковирского серебра.

— Серебро духов не интересует, — жестко перебил её Эксель, и его янтарные глаза холодно встретились со стальным взглядом аристократки. — Мне нужна ваша личная, самая ценная вещь. Та, которую вы долго носили у самого сердца. Фамильный кулон, перстень, дорогая брошь — мне всё равно. Но это лишь половина дела. На эту реликвию вы должны лично, своей собственной рукой пролить свою кровь. Кровь матери, совершившей грех против собственного сына. Ваша кровь смоет проклятие на алтаре Чёрной пади. Только тогда лесные духи утихнут, и только тогда Конрад вернется в этот замок человеком. Без этого — он навсегда останется Белым Волколаком, и рано или поздно его стая вырежет вашу гвардию до последнего латника. Вы просили вернуть наследника живым и здоровым. Это — единственный способ.

В зале воцарилась звенящая, мертвая тишина. Гвардейцы баронессы опешили, испуганно переглядываясь. Выставить такие условия высшей повисской аристократке, заставить её пролить собственную кровь ради ведьмачьего ритуала — на такую дерзость мог пойти только мастер Школы Грифона.

Изольда де Фриз замерла, её тяжелое дыхание со свистом вырывалось из груди. Для неё это был суровый, пугающий ультиматум лесной магии. В её глазах боролись спесивая шляхетская гордость и холодный, прагматичный расчет матери, теряющей единственный шанс сохранить свои земли и продолжить род.

Баронесса Изольда де Фриз стояла неподвижно, словно каменное изваяние у полыхающего камина. Тяжелые дубовые балки зала поскрипывали от набегов повисского ветра за окнами, а гвардейцы в вишневых колетах замерли, затаив дыхание. Эксель не шевелился. Его янтарные глаза из-под черной челки капюшона неотрывно следили за тонкими пальцами аристократки, застывшими у её ворота.

Наконец, судорожно выдохнув, баронесса рванула шнуровку бархатного платья. Из-под плотной ткани она вытащила тяжелый, старинный медальон на массивной золотой цепочке. Это был фамильный оберег рода де Фриз — крупный кусок ограненного двимерита, зажатый в лапы серебряного грифона, инкрустированный мелкими слезами ковирских алмазов. Вещь дышала колоссальным купеческим богатством и вековой шляхетской спесью. Изольда долго носила её у самого сердца.

— Этот медальон принадлежал еще моей бабке, графине Повиса, — хрипло, едва сдерживая ярость в голосе, произнесла баронесса. — В нем сила моей крови, мутант.

Она сделала два тяжелых шага к столу, на котором лежал семейный фолиант. Её рука скользнула к поясу, где в изящных кожаных ножнах покоился небольшой дамский стилет с рукоятью из слоновой кости. Тонкая сталь с сухим шорохом покинула ножны.

Изольда де Фриз не колеблясь вытянула левую ладонь вперед. На её породистом, бледном лице не дрогнул ни один мускул, когда острие стилета с силой полоснуло по мягкой коже ладони. Густая, багровая шляхетская кровь мгновенно выступила из глубокого пореза, крупными тяжелыми каплями срываясь вниз. Баронесса сжала кулак прямо над золотым медальоном, лежавшим на столе. Кровь матери густо омыла серебряного грифона и грани двимерита, пачкая пергаменты тактических карт.

— Забирай, — процедила сквозь зубы Изольда, швыряя окровавленный стилет на пол, где он со звоном отскочил от каменных плит. Она судорожно прижала к ране чистый кружевной платок, который тут же пропитался красным. — Забирай свою плату для лесных чертей, Грифон. Но помни мое условие: Конрад должен вернуться в этот замок живым. Если ты обманул меня или если проклятие не уплывет из его жил — моя гвардия найдет тебя даже на дне океана. Уходи в свою Чёрную падь. И не возвращайся без моего наследника.

Эксель молча шагнул к столу. Его пальцы в мягкой ведьмачьей перчатке бережно, стараясь не размазать свежую кровь, подхватили массивную золотую цепочку реликвии. Двимерит внутри кулона тускло поймал отсвет камина. Ведьмак убрал окровавленный медальон баронессы в походную сумку, уложив его в отдельный холщовый кармашек — прямо напротив серебряной миниатюры Анны. Две противоборствующие силы, две первопричины повисского кошмара теперь лежали рядом, разделенные лишь тонкой ведьмачьей кожей.

— Контракт будет выполнен, баронесса, — тихо, но с железной непреклонностью произнес Эксель, накидывая глубокий черный капюшон обратно на глаза. — Духи крови получат свою плату. Ожидайте вестей на исходе недели.

Ведьмак развернулся, его черный плащ взметнулся на лету, и он быстрыми, широкими шагами покинул главный зал Охотничьего замка. Гвардейцы расступились перед ним без единого слова. Капкан Грифона захлопнулся идеально: золото на шпионский экспресс Герхарда было готово к отправке, реликвия Изольды де Фриз была у него в руках, а впереди Экселя ждал ночной путь обратно в Чёрную падь, к слепому Ведуну.

Ночь окончательно опустилась на Повисс, придавив Чёрную падь тяжелым, чернильно-синим небом, усыпанным редкими колючими звездами. Мороз к полуночи окреп так, что вековые сосны трещали в темноте, словно от выстрелов реданских самострелов. Минерва ходко шла по знакомому следу, её копыта выбивали сухую ледяную крошку из замерзшего наста тракта. Эксель сидел в седле, полностью укутавшись в черный плащ и убрав поводья под меховую попону кобылы — ведьмак Грифона позволял лошади самой выбирать дорогу среди обледенелых коряг, пока его тактический ум просчитывал оставшиеся шаги до финала.

Шпионский экспресс Герхарда уже три часа как мчался на юг, к бродам Понтара. Дийкстра получит золото и портрет Анны вовремя. Конрад и его волки сейчас в пещере, и баронесса де Фриз сидит в своем замке, перевязывая окровавленную ладонь и веря, что лесная магия убьет или усмирит её непокорного наследника. Все фигуры на повисской шахматной доске заняли свои места.

Кривая, замшелая землянка под расколотым гранитным утесом показалась из-за поворота ущелья ближе к ведьмачьему часу. Из трубы по-прежнему лениво струился сизый дым, пахнущий сушеным чистотелом.

Эксель сошел с седла у покосившегося плетня, похлопал верную кобылу по заиндевевшему боку и без стука толкнул тяжелую дубовую дверь избушки. Внутри было всё так же душно, жарко топилась глиняная печь, а под потолком мерно покачивались связки птичьих костей.

Слепой Ведун сидел на колченогой табуретке у огня, методично перетирая в деревянной ступке какие-то сухие лесные коренья. Стоило ведьмаку переступить порог, как старик резко замер, вскинув голову. Его бледные, затянутые мертвой пеленой слепоты глаза безошибочно уставились на вошедшего Грифона. Ноздри деда хищно затрепетали, втягивая морозный воздух.

— Ведун слышит… Ведун чует! — затараторил старик в своем фирменном говоре от третьего лица, и на его сморщенном лице появилась жутковатая беззубая ухмылка. — Принесла птица плату для духов! Чует Ведун тяжелое золото… Чует двимерит… И кровь! Кровь грешницы, кровь матери, которая осквернила алтарь своей гордыней! Давай сюда, Грифон, давай Ведуну!

Эксель подошел к столу и вытащил из холщового кармашка походной сумки массивную золотую цепочку. Фамильный кулон баронессы, покрытый густой, уже запекшейся и потемневшей от мороза шляхетской кровью, с глухим стуком опустился на дубовые плахи стола.

Старик судорожно протянул свои сухие, костлявые пальцы, нащупал драгоценность и с пугающей жадностью вцепился в нее, поднося прямо к самому носу. Он проводил сморщенными подушечками пальцев по застывшим багровым каплям на серебряном грифоне реликвии, хрипло и прерывисто дыша.