Ринат.

На нем нет больничной сорочки. На нем нет крови. Он одет в обтягивающее черное поло и светлые джинсы.

Его кожа покрыта ровным, густым, золотистым загаром.

Его плечи развернуты, грудь мощно вздымается, а на лице сияет такая наглая, обезоруживающая улыбка, что от нее моя голова идет кругом.

Он выглядит как греческий бог, только что сошедший с Олимпа, чтобы поиздеваться над простыми смертными.

В одной его руке зажат букет. Нет, это не букет. Это клумба. Необъятный, возмутительно огромный сноп алых роз, перевязанный грубой бечевкой.

А у его ног, прямо на стерильном полу шоковой палаты, сидит огромный золотистый ретривер. Ричи. Пес радостно бьет хвостом-метелкой по металлической ножке кушетки, а из его широкого кожаного ошейника торчит плотный белый конверт.

Секунду я просто не дышу.

Мое сердце, разогнанное страхом до двухсот ударов в минуту, делает судорожный кульбит и с размаху падает в район желудка.

Адреналин, который только что толкал меня на спасение жизни, мгновенно трансформируется в термоядерную, ослепляющую ярость.

— Что… — мой голос срывается на сипение.

Я делаю шаг вперед. Меня трясет так, что стучат зубы.

— Что у вас болит, Смирнов?! — кричу я, задыхаясь от бега, от страха и от захлестывающего меня бешенства.

Ринат легко спрыгивает с кушетки. Никакой одышки. Никакой слабости.

— Сердце, доктор, — его голос, низкий, хриплый, пробирающий до костей, заполняет всю палату.

Он делает шаг ко мне, глядя прямо в глаза. В его штормовых, серых радужках полыхает такой огонь, что он выжигает весь кислород вокруг.

— Вы его вылечили, а потом украли. Требуется срочная реанимация.

— Я тебя убью, — шепчу я, чувствуя, как из глаз льются слезы. — Я тебя клянусь, Смирнов, я прямо сейчас вскрою тебе грудную клетку тупым скальпелем! Ты скотина! Ты садист! Ты знаешь, что со мной было, пока я бежала сюда?! Я думала, ты умираешь! Я похоронила тебя по дороге с третьего этажа на первый!

Бросаюсь на него с кулаками.

Мне плевать на медсестер, на собаку, на свой статус врача.

Я бью его кулаками в эту широкую и твердую грудь. Мои удары слабые, истеричные, я плачу навзрыд, задыхаясь от переизбытка эмоций.

— Ненавижу тебя! — всхлипываю я, нанося еще один удар. — Ты чертов психопат!

Букет роз с глухим шуршанием падает на пол.

Ринат мягко, но непреклонно перехватывает мои запястья.

Его огромные, горячие ладони обхватывают мои руки, и он одним резким, сильным движением дергает меня на себя.

Я врезаюсь в его грудь. Мое лицо утыкается в его шею, и я вдыхаю этот невыносимо родной запах — запах соли, ветра и мужского одеколона.

— Прости, — шепчет он мне прямо в макушку, зарываясь лицом в мои растрепанные волосы.

Его руки обвивают мою талию, прижимая к себе крепко-крепко. Но мне не больно. Мне впервые за этот месяц не больно.

— Прости меня, Люда. Но это был единственный способ вытащить тебя из твоей башни. Ты бы не ответила на звонок. Ты бы не вышла в холл. Мне пришлось устроить тебе инфаркт, чтобы ты прибежала ко мне сама.

— Ты идиот, — реву я ему в плечо, цепляясь побелевшими пальцами за его футболку, словно утопающий за спас-жилет.

Я не могу оторваться от него. Я врастаю в него каждой клеточкой.

— Меня уволят. У нас тут собака в реанимации.

— Пусть попробуют, — рычит он, и я чувствую, как вибрирует его грудь от смеха.

Он слегка отстраняет меня от себя, не выпуская из объятий.

Его большие пальцы бережно, с какой-то невыносимой нежностью стирают мокрые дорожки слез с моих пылающих щек.

— Ричи, апорт, — коротко бросает Ринат.

Пес радостно тявкает, подбегает к нам и утыкается мокрым носом мне в ладонь.

Дрожащими пальцами вытаскиваю из ошейника белый конверт. На нем размашистым почерком написано: «Доктору Кожевниковой. Лично в руки».

Открываю его.

Внутри — официальный медицинский бланк частной клиники.

Заключение экспертной комиссии профессора Кауфмана.

И в самом низу, жирным шрифтом, обведено красным маркером: «Миокард восстановлен полностью. Годен без ограничений к работе спасателем на воде».

А на обратной стороне бланка, тем же кривым, торопливым почерком Рината дописано:

«Годен только для того, чтобы любить Людмилу Кожевникову. Мой берег — это ты».

Мои колени подкашиваются.

Если бы он меня не держал, я бы рухнула прямо на этот кафель к лапам ретривера.

Поднимаю на него глаза, полные слез, не в силах вымолвить ни слова.

Все мои комплексы про тучную фигуру, про разные миры, про домашнюю клушу и супергероя — всё это сейчас рассыпается в пыль, сгорает дотла в огне его штормовых глаз.

Он здоров. Он получил обратно свое море. Ему больше не нужна моя опека.

Он пришел сюда не как сломанный пациент к спасителю. Он пришел сюда как мужчина, который выбрал свою женщину.

— Ты свободен, Ринат, — шепчу я, глотая слезы. — Ты можешь вернуться в воду. Зачем тебе я?

— Потому что без тебя мне там нечем дышать, — просто и честно отвечает он.

Он не дает мне шанса на возражения. Наклоняется, его рука зарывается в мои волосы на затылке, и он накрывает мои губы своими.

Это поцелуй-землетрясение. Он голодный, отчаянный, собственнический. Он целует меня так, словно пытается выпить всю мою боль за этот месяц, словно хочет заклеймить меня, присвоить, растворить в себе. Я отвечаю ему с такой же первобытной, дикой страстью, приоткрывая губы, впиваясь ногтями в его плечи. Я забываю, где мы находимся. Я забываю про медсестер, про камеры, про стерильность. Я пью его дыхание, чувствуя вкус соли на его губах и безумный, идеальный, самый прекрасный на свете ритм его здорового сердца, бьющегося в унисон с моим.

Где-то на заднем фоне раздаются аплодисменты медсестер. Ричи радостно гавкает, прыгая вокруг нас.

Ринат с неохотой отрывается от моих губ, тяжело дыша, но его лоб всё еще прижат к моему. Его глаза сияют торжеством.

— Ну что, Людмила Павловна? — хрипло мурлычет он, дразняще проводя большим пальцем по моей нижней губе. — Оформляйте меня в стационар. У меня хроническая зависимость. И лечиться я собираюсь всю оставшуюся жизнь. Исключительно у вас дома.

Я смотрю в его наглые, счастливые глаза, и чувствую, как мои собственные губы растягиваются в счастливой улыбке.

— В палату, больной Смирнов, — шепчу я, снова притягивая его к себе. — Я выпишу вам такой рецепт, от которого вы уже никогда не оправитесь.

Эпилог

Людмила

Августовская жара плавит побережье, превращая горизонт в дрожащее, раскаленное марево.

Океан сегодня спокойный. Словно огромный, умиротворенный зверь, он лениво облизывает кромку желтого песка бирюзовыми языками.

Я иду по линии прибоя, и теплые волны приятно щекочут босые ступни.

На мне легкое, почти невесомое летнее платье небесно-голубого цвета, которое ветер то и дело норовит задрать выше колен.

В одной руке я сжимаю плетеную корзинку для пикника, отягощенную свежей выпечкой и ледяным лимонадом, а другой пытаюсь удержать поводок, на конце которого беснуется ураган золотистой шерсти.

— Ричи, фу! Оставь медузу в покое, кому сказала! — кричу я, перекрывая шум волн и визг отдыхающих детей.

Ретривер обиженно фыркает, выплевывает из пасти какую-то водоросль и тут же переключается на чайку, с радостным лаем бросаясь за ней в воду. И обдавая меня снопом соленых брызг.

Я только смеюсь, утирая мокрое лицо.

Год назад я бы в ужасе отшатнулась от этого неконтролируемого хаоса.

Год назад моя жизнь была расписанной по минутам, где не было места ни собакам, ни песку в туфлях, ни сумасшедшим эмоциям.

А потом в нее ворвался один наглый, самоуверенный спасатель с остановившимся сердцем и перевернул всё вверх дном.

Семья, которую Ринат вытащил из-под катера, месяц назад переехала в другую страну. В съемную квартиру с жесткими правилами собак брать было категорически запрещено.