Я вижу, как у него дергается кадык. Он слушает.

— И это еще не всё, — продолжаю я, наслаждаясь моментом. — Я позову сюда весь сестринский пост. Вон Оленьку, Леночку из процедурного, Катю со второго поста. Они ведь все тайно по вам вздыхают, я же знаю. Они пялятся на ваши бицепсы, когда меняют вам капельницы. Я соберу их всех вокруг вашей кровати. Я повяжу вам на вашу роскошную, волосатую, героическую грудь слюнявчик. Желательно розовый. И я буду кормить вас этой ледяной слизью с ложечки.

Ринат округляет глаза. Его лицо, до этого бледное, начинает наливаться краской.

— Вы не посмеете… — выдыхает он.

— Я? — я театрально прижимаю руку к груди. — Смирнов, вы оскорбили мою фигуру, растоптали мои профессиональные чувства и сорвали мне работу отделения. У меня нет совести. Я сделаю это с наслаждением. Я буду сопровождать каждую ложку звуками. Я буду гудеть, как самолетик: «Вжжжж! Летит ложечка! Открывай ротик, Ринатик, а то за маму, за папу, за спасенную собачку!».

За моей спиной раздается сдавленный писк — это Оля пытается зажать рот руками, чтобы не заржать в голос.

В коридоре уже топчутся еще две медсестры, привлеченные шумом, и с интересом заглядывают в палату.

Смирнов переводит взгляд с меня на хихикающих в дверях девчонок.

Его глаза расширяются от неподдельного, хтонического ужаса.

Представить себя в роли беспомощного младенца со слюнявчиком перед армией влюбленных в него медсестер — для его тестостеронового эго это страшнее остановки сердца.

— Вы… вы просто психопатка, — хрипит он, но в его тоне больше нет агрессии. Только обезоруженная растерянность.

— Я кардиолог, — поправляю я, лучезарно улыбаясь. — Мы все здесь немного того. Специфика работы с разбитыми сердцами. Время пошло, Смирнов. Десять. Девять. Оля, неси слюнявчик!

— Нет! — он резко дергается, выхватывая у меня из рук пластиковый стаканчик с таблетками.

Он закидывает горсть пилюль в рот, запивает их водой так жадно, будто это дорогой напиток, и со стуком ставит пустой стакан на тумбочку.

— Довольны, доктор Садистка? — он откидывается на подушки, тяжело дыша.

Молча беру стакан. На мгновение наши взгляды встречаются.

Я жду привычного хамства, жду нового витка агрессии. Но внезапно происходит то, чего я никак не ожидаю.

Уголок его губ, сухих и обветренных, вдруг едва заметно дергается вверх.

В его глазах — там, на самом дне, за пеленой боли и усталости — мелькает искра искреннего, неподдельного удивления.

Он смотрит на меня не как на «тучную женщину в халате», а как на равноценного противника.

Словно он впервые видит меня, мой мозг, и мою реакцию.

— Самолетик, значит? — тихо, с хрипотцой переспрашивает он, и в его голосе проскальзывает смешок. — «За спасенную собачку»? Вы хоть понимаете, что нарушаете Женевскую конвенцию, пытая пленных такой жестокостью?

Я чувствую, как внутри меня что-то екает.

Какая-то струна натягивается между нами, электризуя спертый больничный воздух.

Это от его шутки. От того, что он ответил на мой юмор. Этот накачанный индюк оказался способен на самоиронию?

— Женевская конвенция не распространяется на пациентов, которые срывают мне холтер, — парирую я, но мой голос звучит уже не так враждебно.

Я позволяю себе легкую, саркастичную полуулыбку.

— Считайте, что вы отделались легким испугом. В следующий раз я принесу манную кашу с комочками. И это будет уже оружие массового поражения.

Он закрывает глаза, его грудная клетка вздымается в тихом, болезненном смешке. Он тут же морщится, хватаясь здоровой рукой за ребра.

— Вы чудовище, Людмила Павловна.

— Я ваш ангел-хранитель, Ринат, — я забираю с тумбочки карту, разворачиваясь к выходу. — Просто я очень, очень хорошо замаскировалась. Оля, подключи ему электроды заново.

Выхожу из палаты, оставляя его под опекой медсестер. Дверь закрывается за моей спиной.

Я иду по коридору к ординаторской, чувствуя, как горят щеки.

Мое сердце бьется чуть быстрее обычного. Сжимаю в руках медицинскую карту, пытаясь убедить себя, что это просто адреналин после конфликта с трудным пациентом.

Но я знаю, что лгу себе.

Там, в палате, в ту секунду, когда он засмеялся, сквозь его броню из мускулов и грубости проглянул живой, чертовски обаятельный мужчина.

И этот мужчина только что впервые посмотрел мне в глаза с искренним восхищением.

Боже, Кожевникова, во что ты ввязываешься?

Делаю глубокий вдох, натягивая на лицо привычную маску строгого врача, и толкаю дверь ординаторской.

В конце концов, у меня еще целое отделение пациентов.

Но почему-то все мои мысли сейчас крутятся вокруг одного-единственного спасателя, которому срочно нужно спасти его собственное сердце.

Глава 5. Ринат

Третий час ночи.

Тишина реанимации — это не отсутствие звука.

Это густая, липкая, вибрирующая субстанция, сотканная из шипения кислородных трубок, монотонного гудения компрессоров и издевательски ровного писка кардиомониторов.

Этот писк сводит меня с ума. Он словно насмехается надо мной: «Смотри, ты жив только потому, что я разрешаю. Ты привязан к розетке, супермен».

Я лежу, уставившись в серый потолок, и чувствую, как под кожей закипает нестерпимое бешенство.

Мое тело, этот безупречный механизм, который я ковал годами, тренировал на пределе человеческих возможностей, сейчас ощущается как чужой, гниющий скафандр.

Меня бесит эта больничная рубашка, пахнущая хлоркой.

Меня бесит мягкий матрас, в котором я утопаю, как в трясине.

Но больше всего меня бесит собственная слабость.

Днем она смотрела на меня сверху вниз. Людмила Кожевникова.

Эта женщина с мягкими формами, округлой фигурой и глазами, полными превосходства, отчитала меня, как нашкодившего щенка.

«Ваша отличная форма не может доползти до утки».

Ее слова прожгли во мне дыру.

Она не имеет права быть правой!

Я не инвалид. Я Ринат Смирнов. Я вытаскиваю людей с того света.

Я не могу быть куском сломанного мяса.

Это просто переутомление. Спазм.

Врачи всегда перестраховываются, чтобы выкачать побольше денег или прикрыть свои задницы.

Я должен доказать себе, что я в норме. Прямо сейчас. Иначе я просто сойду с ума в этой палате.

Медленно, стараясь не шуметь, я откидываю тонкое одеяло.

Пальцы нащупывают провода на груди.

Отлепить датчики — дело одной секунды. Аппарат мгновенно меняет тон, начиная истошно верещать, но я уже глух к этому.

Одним рывком выдираю иглу капельницы из вены. На сгибе локтя тут же выступает крупная капля крови, ползет по коже, но мне плевать.

Спускаю ноги с кровати. Голые ступни касаются ледяного линолеума.

Холод отрезвляет, бьет по нервам. Я встаю.

Комната на секунду кренится, перед глазами пляшут черные мошки, но я упрямо трясу головой и делаю шаг.

Я опускаюсь на колени. Ладони ложатся на гладкий пол. Привычная позиция. Планка. Тело натягивается, как тетива. Мышцы отзываются знакомой дрожью.

Да! Вот оно. Я всё контролирую.

Я сгибаю локти. Грудь почти касается пола. Раз.

Выпрямляюсь. Тяжело. Чертовски тяжело, словно на спине лежит бетонный блок, но я делаю это.

Вниз. Два.

Плечи горят. Дыхание срывается в хрип.

Вниз. Три…

На третьем отжимании происходит это. Внутри, где-то за грудиной, словно взрывается осколочная граната.

Удар настолько мощный, что меня подбрасывает. Я рушусь лицом прямо на линолеум, сдирая кожу на скуле.

Мое сердце больше не бьется. Оно… оно трепещет. Заходится в безумном, незнакомом мне ритме.

Двести? Триста ударов в минуту?

В груди мечется обезумевшая птица, разрывая легкие в клочья.

Боль. Ослепительная боль накрывает меня с головой.

Она вливается в вены вместо крови, сжигает нервные окончания, парализует челюсть.