Он сглатывает, его кадык дергается. Пальцы с силой сжимают собачий ошейник.

— А теперь этот ваш проклятый монитор пищит над моей головой, и я понимаю, что мое собственное тело стало для меня тюрьмой. Что один неверный удар сердца, и я больше никогда не почувствую, как соленая пена бьет в лицо. Я боюсь, Люда. Я до одури, до тошноты боюсь, что больше не смогу войти в воду.

Мое сердце сжимается так сильно, словно его сдавили стальными клещами.

Этот огромный, сильный мужчина, привыкший спасать других, сейчас сам тонет. В собственном отчаянии.

Я опускаюсь на корточки прямо перед его коляской, не обращая внимания на холодный линолеум. Я протягиваю руки и накрываю его подрагивающие, холодные пальцы своими.

— Ты вернешься в воду, Ринат, — мой голос звучит твердо, хотя внутри всё дрожит. — Я тебе обещаю. Ты будешь жить. И ты будешь плавать.

Он горько усмехается.

— Врачебная этика? Ободряющие сказки для тяжелых пациентов?

— Нет, — я качаю головой, глядя ему прямо в глаза. — Это личное обещание.

В повисшей тишине слышно только наше дыхание. Он смотрит на меня пытливо, словно пытаясь прочитать мои мысли.

— Почему кардиология, Люда? — вдруг спрашивает он. — Такая умная, саркастичная, живая… Почему ты выбрала профессию, где люди умирают от одного сбоя ритма? Почему ты возишься с такими поломанными идиотами, как я?

Вопрос бьет под дых. Я никогда не говорю об этом. Ни с коллегами, ни с пациентами, ни на свиданиях.

Это моя открытая рана. Но сейчас, в этой темной кладовке, глядя в его отчаянные глаза, я не могу лгать.

— Потому что я знаю, что такое терять близких от инфаркта, — шепчу я, и мой голос предательски ломается.

Я опускаю взгляд на наши сцепленные руки.

— Мне было шестнадцать, — начинаю я, и каждое слово дается мне с трудом. — Мой отец. Он был самым сильным человеком из всех, кого я знала. Военный. Никаких жалоб, никаких больниц. «Просто устал», «просто кольнуло». Мы сидели на кухне, пили чай. Он смеялся над какой-то моей шуткой. А потом… потом он просто схватился за грудь и упал.

Перед глазами вспыхивает та самая картина. Белая кафельная плитка. Разлитый чай.

— Я не понимала, что делать, Ринат. Я кричала, трясла его. Скорая ехала сорок минут. Сорок проклятых минут. Я делала непрямой массаж сердца, как учили на ОБЖ в школе, ломала ему ребра, но его губы синели на моих глазах. Под моими руками из него уходила жизнь. И я ничего, ничего не могла сделать!

Слеза срывается с ресниц и падает на бедро Рината. Я пытаюсь отвернуться, смахнуть ее, скрыть эту слабость.

— Я ненавижу эту беспомощность, — с надрывом, почти шепотом продолжаю я. — Я поклялась себе, что больше никогда не буду стоять и смотреть, как останавливается сердце. Я буду биться за каждый удар. За каждую кривую линию на мониторе. Я стала кардиологом не ради зарплаты или статуса. Я здесь, чтобы возвращать долг, который не смогла отдать тогда отцу.

Тишина становится оглушительной. Ричи тихо скулит, чувствуя мою боль, и тычется мокрым носом мне в щеку.

А потом происходит то, чего я никак не жду.

Ринат высвобождает свои руки из моих. Он наклоняется вперед, его широкие плечи закрывают свет, и он бережно, почти невесомо, обхватывает мое лицо своими ладонями. Его большие пальцы стирают влажные дорожки с моих щек.

— Ты не беспомощна, Людмила, — его голос звучит низко, вибрируя прямо у меня под кожей.

В нем столько нежности, что она сносит мои защитные барьеры подчистую.

— Ты самый сильный человек из всех, кого я встречал. Ты держишь мое сердце в своих руках. И, знаешь… я больше не боюсь тебе его доверить.

Он смотрит на меня так, как не смотрел никто и никогда. Без насмешки, без оценки моей фигуры.

Он видит меня. Мою душу, мою боль, мою силу. Между нами больше нет ни брони из сарказма, ни стен больничной палаты.

Только два израненных человека, нашедших друг друга в самом неподходящем месте на земле.

Мое дыхание перехватывает. Я тону в шторме его глаз, и впервые в жизни мне совершенно не хочется спасаться.

Глава 9. Ринат

«Раз. Два. Три. Дышим, Смирнов. Не задерживаем дыхание, вы не под водой. Плавно опускаем руки».

Я сижу на гимнастическом коврике в зале ЛФК, сжимая в руках две ярко-розовые гантели по одному килограмму.

Я, Ринат Смирнов, человек, который месяц назад в одиночку вытягивал из штормового прибоя гидроцикл, сейчас покрываюсь липким потом от того, что поднимаю куски розового пластика весом с пакет молока.

Это унизительно. Это должно убивать мое мужское эго.

Но мне абсолютно плевать, потому что она сидит напротив.

Людмила Кожевникова сидит на фитнесболе, закинув ногу на ногу.

Поверх ее темно-синего хирургического костюма небрежно наброшен белоснежный халат. В руках неизменный планшет.

Она внимательно следит за каждым моим движением. И ее цепкий взгляд прожигает меня насквозь.

— Людмила Павловна, — хриплю я, делая очередное сгибание с розовым позором в руках. — Если мои парни с базы увидят меня с этим гламурным инвентарем, они спишут меня на берег чисто из эстетических соображений. Дайте мне хотя бы пятерки. Я не чувствую веса.

— Вы почувствуете его, Смирнов, когда ваш миокард снова решит устроить забастовку, — невозмутимо парирует она, не отрывая взгляда от записей. — А пока радуйтесь, что вы можете работать хотя бы с ними. Четыре. Пять. Спину держим ровно!

Я усмехаюсь, опуская гантели. Моя грудная клетка тяжело вздымается.

И в этот момент я ловлю себя на мысли, которая бьет по оголенным нервам круче любого дефибриллятора.

Я ждал этого утра.

Всю ночь, ворочаясь на жесткой больничной койке, отсчитывал часы до того момента, когда в коридоре раздастся этот четкий стук ее каблуков.

Моя жизнь сузилась до периметра этого отделения, а ритм моего сердца теперь задает график дежурств доктора Кожевниковой.

Мои стереотипы?

Мои железные, вдолбленные годами правила о том, как должна выглядеть идеальная женщина?

Они не просто разрушены. Они стерты в пыль, сожжены и развеяны над морем.

Вспоминаю тех фитоняшек, с которыми встречался раньше. Плоские животы, просветы между бедрами, кубики пресса, пустые глаза и разговоры о калорийности сельдерея.

А потом я смотрю на Риту.

Смотрю на мягкую, плавную, тяжелую линию ее бедра, обтянутую тканью хирургических брюк.

На ее полную, чувственную грудь, которая вздымается при каждом вдохе под тонкой блузкой.

На эти ямочки на щеках — глубокие, чертовски опасные ямочки, которые появляются, когда она пытается скрыть улыбку.

У нее темные, живые глаза, в которых плещется такой интеллект и такая энергия, что меня затягивает в них, как в водоворот.

Она — настоящая.

Она сочная, огненная, острая на язык, живая до кончиков пальцев.

Одно ее присутствие электризует воздух в комнате так, что у меня волоски на руках встают дыбом.

Я болен. И моя ишемия — это самая легкая из моих проблем.

— Смирнов, вы уснули с открытыми глазами? — ее насмешливый голос вырывает меня из оцепенения. — Или розовая гантель высосала из вас последние силы?

— Я просто любуюсь своим лечащим врачом, — нагло заявляю я, глядя ей прямо в глаза. — Пытаюсь понять, почему вы прячете такую потрясающую фигуру под этим бесформенным халатом.

Люда на секунду замирает. Я вижу, как вспыхивают кончики ее ушей.

Она не привыкла к таким комплиментам. Тем более от меня.

Но она мгновенно берет себя в руки, и на ее губах расцветает та самая фирменная, саркастичная улыбка.

— Пытаетесь спровоцировать тахикардию, чтобы продлить себе больничный, Ринат? Не выйдет. Поднимайтесь. У нас по плану прогулка.

Больничный парк залит послеполуденным светом. Весенний ветер приносит запахи цветущей сирени и мокрого асфальта.

Мы неторопливо идем по аллее.

Люда установила для меня ограничение по темпу, и сама идет рядом, подстраиваясь под мой шаг.