Слеза срывается с ее ресниц и катится по щеке, обжигая мой палец. Я стираю ее, не в силах оторвать взгляд от ее губ.

— Я задыхаюсь без тебя, — с надрывом, искренне признаюсь я. — В этой больнице без тебя нечем дышать. Профессор, таблетки, режим — это всё бессмысленно, если ты не зайдешь в палату и не скажешь мне какую-нибудь колкость. Ты мне нужна. Не как врач. Я люблю тебя.

В бетонной шахте повисает оглушительная тишина. Слышны только мое сбитое дыхание и ее судорожные вдохи.

Она смотрит на меня. Она ищет в моем лице ложь, насмешку, жалость — и не находит. Потому что в них только абсолютная правда.

— Ты ненормальный, спасатель, — шепчет она, и ее губы вдруг дрожат от неуверенной, надломленной улыбки. Слезы текут по ее щекам безудержным потоком, но это уже не слезы боли.

— Я знаю, — выдыхаю я, чувствуя, как стальные тиски, сжимавшие сердце все эти дни, лопаются. — Я больной мерзавец. Но я твой больной мерзавец. Вернись ко мне, Люда. Вылечи меня.

Она издает тихий, сдавленный всхлип.

Ее руки, до этого безвольно висевшие вдоль тела, вдруг взмывают вверх.

Она вцепляется пальцами в мою футболку на груди, притягивает меня к себе и с силой утыкается лбом мне в ключицу.

Я обхватываю ее, сгребаю в охапку, прижимая к себе так крепко, словно пытаюсь вдавить ее в свои собственные ребра.

Она мягкая, теплая, пахнущая ванилью и медициной. Моя.

— Ты сорвал мне весь график, Смирнов, — бормочет она куда-то мне в шею, обжигая кожу влажным дыханием.

Ее голос еще дрожит от слез, но в нем уже слышится та самая, неповторимая интонация доктора Кожевниковой. — Зарянцев меня убьет.

— Еще чего, — хрипло смеюсь я, зарываясь лицом в ее волосы. — Пусть только сунется. Ты мой врач. Навсегда.

— Идиот, — ласково выдыхает она, поднимая голову.

Ее лицо так близко, и я больше не спрашиваю разрешения. Я наклоняюсь и накрываю ее губы своими.

Глава 12. Ринат

Фойе кардиологического центра залито слепящим майским солнцем. Оно бьет сквозь огромные панорамные окна, высвечивая каждую пылинку в воздухе, и от этого света мне хочется зажмуриться.

Я стою у стойки регистрации, сжимая в руке спортивную сумку.

В ней — мои вещи, пахнущие домом, свободой и почему-то безнадежностью.

В другой руке — плотная папка с выпиской. В которой мой приговор, распечатанный на бумаге с синими печатями.

«Отстранен от работы на воде. Нуждается в длительной реабилитации. Рекомендован перевод на легкий труд».

Легкий труд. Диспетчерская вышка. Наушники с микрофоном вместо рева штормового прибоя.

Теперь я просто парень с рацией, прикованный к стулу, который будет смотреть в бинокль, как другие бросаются в кипящую бездну.

Мои крылья обрубили по самое основание.

Но я держался.

Всю эту неделю, пока длилась подготовка к выписке, я убеждал себя, что смогу это пережить.

Потому что у меня есть она. Та, чьи губы со вкусом ванили и кофе вернули меня к жизни на холодной пожарной лестнице.

Слышу знакомый перестук каблуков. Мое сердце мгновенно ускоряет ритм, привычно откликаясь на ее шаги.

Оборачиваюсь.

Люда идет по фойе.

И с каждым ее шагом в моей груди расползается страх.

На ней снова этот наглухо застегнутый белый халат.

Волосы стянуты в строгий пучок, ни одной выбившейся пряди.

Никаких ямочек на щеках. Никакого тепла.

На меня надвигается не моя отчаянная, страстная Люда. На меня надвигается доктор Людмила Павловна Кожевникова. Застегнутая на все пуговицы. Неприступная. Чужая.

Она останавливается в метре от меня. Эта дистанция — всего два шага, но прямо сейчас она кажется мне непреодолимой пропастью.

— Выписку забрали, Смирнов? — ее голос звучит ровно, профессионально, с той самой отстраненной вежливостью, от которой у меня сводит скулы.

— Забрал, — хрипло отвечаю я, впиваясь взглядом в ее лицо.

Пытаюсь поймать ее взгляд, пытаюсь найти там хоть отблеск того пожара, что был между нами. Но она смотрит куда-то на уровень моего подбородка.

— Отлично. В папке расписан ваш график приема препаратов. Игнорировать нельзя. ЛФК три раза в неделю, прогулки на свежем воздухе. Никаких нагрузок. Никаких стрессов. На контрольное ЭКГ придете через месяц к профессору Зарянцеву.

Она произносит эти фразы слишком отстраненно.

— Люда… — я делаю полшага к ней, моя рука непроизвольно тянется к ее локтю. — Что ты делаешь? Зачем ты надела эту маску?

Она вздрагивает. Мое прикосновение обжигает ее, и она делает резкий, панический шаг назад. Этот ее шаг бьет меня под дых сильнее, чем удар о перевернутый катер.

— Не надо, Ринат. Мы в фойе. Здесь люди, — она нервно поправляет воротник халата, наконец-то поднимая на меня глаза.

И то, что я в них вижу, разрушает мой мир окончательно.

В них плещется непреодолимый страх. И глухая, безысходная тоска.

— В чем дело? — мой голос садится, превращаясь в надломленный шепот.

Я сжимаю ручку спортивной сумки так, что белеют костяшки.

— Это из-за диспетчерской? Ты думаешь, я сломаюсь? Я справлюсь, Люда. Я пересижу этот год на вышке. У меня есть ты, и ради тебя я…

— Дело не в вышке, Ринат! — вдруг с надрывом, болезненно выдыхает она, перебивая меня. — Дело в этих дверях!

Она резко оборачивается и указывает рукой на панорамные окна, за которыми шумит проспект, сигналят машины и спешат куда-то люди.

— Посмотри туда, — ее голос дрожит, она обхватывает себя руками за плечи, словно пытаясь защититься от холода. — Там — реальный мир, Смирнов. Здесь, в этих стенах, мы жили в иллюзии. В безопасном, стерильном пузыре. Здесь я была богом в белом халате, твоим спасителем, единственным светом в окне. А ты был уязвимым, сломанным пациентом, зависящим от моего каждого слова. Эта больница уравняла нас.

— Что ты несешь? — я мотаю головой, отказываясь верить в то, что слышу. — При чем тут больница?! Я люблю тебя, Люда!

— А ты полюбишь меня там?! — отчаянно, горько бросает она, глядя мне прямо в глаза, и в ее взгляде столько боли, что я физически задыхаюсь. — Ты выйдешь за эти двери, Ринат. Твое тело восстановится. Ты вернешься на свой пляж, к своим спортивным друзьям-спасателям с их тупыми шутками, к адреналину, к спорту. Это твоя орбита! Это твоя стихия! А кто там я?

Она судорожно сглатывает, по ее щеке скользит одинокая слеза, которую она тут же зло смахивает.

— Я — домашняя клуша. Я женщина, которая проводит вечера с медицинскими справочниками, а выходные — на диване с сериалами. Я не прыгаю с парашютом, не покоряю волны, и я не влезаю в нулевой размер! В моем мире пахнет валокордином и выпечкой, в твоем — солью и риском. Мы из разных галактик, Ринат. И то, что случилось на лестнице… это был просто выброс адреналина. И ничего больше.

Каждое ее слово убивает меня.

Она не верит мне. И что еще страшнее — она не верит в себя.

Вся ее уверенность, весь ее колючий сарказм рассыпались в прах перед страхом не вписаться в мою жизнь. Жизнь, которую я сам теперь ненавижу всем сердцем.

— Ты сама-то веришь в этот бред? — я делаю рывок к ней, игнорируя ее попытку отстраниться, и хватаю ее за плечи.

Мои пальцы впиваются в плотную ткань халата.

— Посмотри на меня! Да я дышать без тебя не могу! Мой мир — это не пляж, Люда. Мой мир теперь — это ты!

— Отпусти меня, Ринат, — произносит она безжизненно.

Ее руки безвольно опущены. Она не сопротивляется, и это пугает меня до ужаса. Она уже сдалась. Она уже всё решила за нас двоих.

— Не заставляй меня жалеть о том, что я вытащила тебя с того света.

Эта фраза убивает меня. Мои руки сами разжимаются. Я отступаю на шаг, чувствуя, как внутри обрывается последняя нить.

Люда делает глубокий вдох, натягивая на лицо ту самую непроницаемую, ледяную маску доктора Кожевниковой. Выпрямляет спину.

— Берегите свое сердце, больной Смирнов, — чеканит она. — Счастливой реабилитации.