Левая рука мгновенно отнимается, становясь чужой, мертвой колодой.

Я пытаюсь вдохнуть, но горло сковывает стальной спазм. Воздуха нет.

Пространство сужается до размеров замочной скважины.

Я скребу пальцами по гладкому полу, пытаясь зацепиться хоть за что-то, пытаюсь подтянуть колени к животу. Из моего открытого рта вырывается только жалкий, булькающий сип.

Я умираю. Вот и всё.

На холодном полу, в луже собственного пота, как жалкий, самоуверенный идиот.

Паника затапливает сознание. Страх смерти настолько животный, что я мысленно вою, умоляя кого угодно остановить эту агонию.

Дверь в палату с грохотом распахивается. Свет из коридора бьет по глазам.

— Какого… — обрывается женский крик.

Кожевникова. Она влетает с неожиданной для ее комплекции скоростью. Никакой медлительности, никакой вальяжности. Я вижу только мелькание ее белого халата.

— Оля, реанимационный набор, быстро! Дефибриллятор на готовность! — ее голос звучит очень резко.

Она падает на колени рядом со мной.

Никакого брезгливого отношения к валяющемуся на полу потному, бьющемуся в судорогах мужику.

Ее руки, те самые, над которыми я насмехался, перехватывают меня с невероятной силой.

Она переворачивает мое девяностокилограммовое тело на спину одним отточенным, жестким движением.

— Смирнов! Глаза на меня! Смотри на меня! — кричит она, и ее пальцы с силой впиваются в мою сонную артерию. — Пульс нитевидный!

Я смотрю на нее сквозь пелену слез и боли. Ее лицо искажено от предельной концентрации.

В карих глазах — ни капли паники. Только холодный, расчетливый интеллект, работающий на запредельных скоростях.

В палату влетает медсестра с тележкой.

— Кордарон, сто пятьдесят миллиграммов внутривенно, струйно! — командует Люда, не отрывая от меня взгляда. — И готовь разряд!

Она рвет на моей груди больничную пижаму. Пуговицы со звоном разлетаются по палате. Ее ладони с силой ложатся мне на грудину.

— Ринат, держись. Ты меня слышишь?! Не смей отключаться! Дыши!

Глава 6. Людмила

Вену на руке пронзает игла. Я дергаюсь, как от удара током. В кровь вливается огонь, ледяной и обжигающий одновременно.

— Давай, давай, давай… — шепчет Кожевникова, нависая надо мной.

В ее глазах сейчас отражается вся моя жалкая жизнь. И она держит эту жизнь голыми руками, не давая ей соскользнуть во мрак.

Я цепляюсь за ее взгляд, как за спасательный трос. В этом взгляде нет насмешки. В нем — бешеная жажда вытащить меня любой ценой.

Проходит вечность. А может, всего минута.

Препарат бьет по организму.

Бешеный стук сердца в груди вдруг спотыкается. Замирает.

Меня накрывает ледяной ужас — всё, остановка. Но тут же следует тяжелый, мощный удар. И еще один. Медленнее. Ритмичнее.

Тиски на груди слегка ослабляют хватку. Я судорожно, со свистом втягиваю воздух, закашливаясь.

Люда тяжело выдыхает. Капли пота катятся по ее лбу. Она оседает на пятки прямо на грязный пол, прикрывая глаза на секунду.

— Ритм восстановился, — глухо бросает она медсестре. — Синусовый. Тащи каталку. Будем поднимать этого идиота.

Она смотрит на меня. В ее взгляде нет ни грамма жалости, но и нет осуждения. Только смертельная усталость человека, который только что голыми руками отогнал костлявую от моей койки.

Рассвет пробивается сквозь жалюзи тонкими, серыми полосами.

Я открываю глаза. Тело гудит от медикаментов, во рту привкус железа и химии. Я лежу в той же кровати, снова облепленный датчиками, словно рождественская елка.

В углу палаты, скорчившись в неудобном пластиковом кресле, сидит Люда.

Она не ушла.

Она дежурила возле меня остаток ночи.

Ее белый халат помят, волосы растрепались, под глазами залегли глубокие, темные тени.

Она спит, уронив голову на сложенные на коленях руки, в которых зажат мой планшет с историей болезни.

Я долго, не отрываясь смотрю на нее.

Пытаюсь найти в ней ту «толстую, некомпетентную тетку», которую видел позавчера.

И не могу. Иллюзия рухнула.

Сейчас, в утреннем полумраке, я вижу перед собой воина. Ангела в помятом халате, который вырвал меня из темноты.

Каждая складочка на ее одежде, каждая прядь волос, каждая линия ее тела теперь вызывают у меня лишь благоговейный трепет.

Она — жизнь. Уверенная, сильная, настоящая.

А я обыкновенный болван возомнивший себя божеством.

Я тихо шевелюсь. Аппарат издает мягкий писк.

Люда мгновенно вздрагивает и поднимает голову.

Сон слетает с нее за долю секунды.

Она бросает быстрый, профессиональный взгляд на монитор, затем переводит его на меня.

— Очнулся, экстремал, — голос хриплый после сна, без привычного сарказма.

Она поднимается, подходит к кровати, берет меня за запястье, нащупывая пульс.

— Как грудь? Давит?

— Нет, — мой голос звучит как скрип ржавой петли. — Не давит.

Ее пальцы на моем запястье теплые и уверенные. Я не хочу, чтобы она их убирала.

Она кивает, делает пометку в планшете и собирается отвернуться.

— Доктор Кожевникова… Люда. Подождите.

Она останавливается, вопросительно подняв бровь.

— Простите меня, — слова даются мне тяжело. — За всё. За то, что я сказал позавчера. Про… про ваш вес. Про булочки. Про плохого врача. Я был… я просто кусок дерьма. Вы спасли мне жизнь. Дважды. Вы не просто хороший врач, вы… вы феноменальный врач.

Она смотрит на меня удивленно.

Маска строгой кардиологини дает трещину.

Люда тяжело вздыхает и садится на край моей кровати.

— Смирнов, — тихо говорит она. — Я привыкла к хамству. Но я не понимаю этой тяги к смерти. Зачем? Зачем ты полез на пол? Ты же не идиот, ты должен был понимать, чем это грозит при твоей ишемии.

Я закрываю глаза. В горле встает удушливая горечь.

Защитные стены рушатся, оголяя оголенные, кровоточащие нервы. Мне плевать на то, что она обо мне подумает. Плевать на всё.

— Потому что я трус, Люда, — шепчу я, и мой голос ломается.

Открываю глаза и смотрю прямо на нее.

— Я животное, загнанное в угол. Вся моя жизнь — это мое тело. Я вырос на побережье, я плавал раньше, чем научился ходить. Я спасатель. Это не просто работа, это моя суть, понимаешь? Если я не могу вытащить человека из шторма — кто я такой? Пустое место.

Мои руки непроизвольно сжимаются в кулаки, комкая простыню.

— Вчера, когда я лежал здесь… я понял, что могу стать инвалидом. Что меня спишут на берег. Посадят перебирать бумажки в диспетчерской. Я не смогу поднимать тяжести, не смогу бегать, не смогу чувствовать эту силу внутри. Для меня это хуже, чем умереть в той воде. Я впал в панику. Слепую, безумную панику.

Я смотрю на нее, ища понимания, и вижу, как смягчается ее взгляд.

— И поэтому я набросился на вас, — с надрывом продолжаю я. — Мне было так страшно, что я захотел ударить того, кто сильнее меня морально. Я увидел, что вы не стесняетесь себя. Вы уверены в себе. А я… я разваливался на куски. Я пытался унизить вас, чтобы возвысить свои жалкие, разрушенные амбиции.

На миг замираю прежде чем сказать самое важное.

— Я хотел доказать, что я всё еще мужик. А в итоге… доказал только то, что я без вас — ноль.

В палате повисает тишина. Только тихо шелестит кислород под маской на тумбочке.

Люда сидит молча. Ее глаза блестят. Она медленно, очень бережно протягивает руку и накрывает мой сжатый кулак своей теплой, мягкой ладонью.

— Ты не пустое место, Ринат, — ее голос звучит низко и успокаивающе, словно она гладит испуганного зверя. — Твое тело сломалось, потому что ты потребовал от него невозможного ради других. И оно имеет право на отдых. Это не делает тебя инвалидом. Это делает тебя человеком. И если ты перестанешь с нами воевать, мы его починим.

Она слегка сжимает мои пальцы.