На ней нет халата — только строгие темные брюки и легкая белая рубашка, закатанная до локтей. Ветер треплет ее темные волосы, выбивая пряди из строгой прически.

— Значит, вареная курица и брокколи? — я с наигранным ужасом смотрю на выданный мне лист с диетой. — Людмила Павловна, это геноцид. Я спасатель, а не кролик. Мне нужно мясо. Кровь. Стейки средней прожарки.

— Вы получите стейк только в одном случае, Смирнов, — спокойно отзывается она, закладывая руки за спину. — Если я вырежу его из вас. А пока ваш рацион — это трава, злаки и святой дух. Холестериновые бляшки в ваших сосудах не рассосутся от ваших жалоб.

— Вы жестокая женщина, Люда. Вы разбиваете мне то самое сердце, которое должны лечить.

— Оно уже было разбито вашей собственной дуростью. Я лишь пытаюсь склеить осколки суперклеем из овсянки.

Я останавливаюсь. Она делает по инерции еще пару шагов и тоже замирает, оборачиваясь ко мне. Ветер бросает ей на лицо темную прядь. Люда раздраженно сдувает ее с лица, и в этот момент она смеется.

Этот смех… Это просто запрещенное оружие.

Бархатный, глубокий, искренний смех, от которого у нее в уголках глаз собираются крошечные, трогательные морщинки, а те самые ямочки на щеках становятся еще глубже.

В этот момент она выглядит такой беззащитной, такой нежной, что у меня перехватывает дыхание.

Мои руки непроизвольно дергаются. Я хочу шагнуть к ней. Хочу зарыться пальцами в эти растрепанные волосы, притянуть ее к себе, вжаться губами в эту теплую, пульсирующую венку на ее шее.

Я хочу стереть эту дистанцию между врачом и пациентом, потому что она убивает меня.

Но я стою на месте. Мои кулаки сжимаются в карманах больничных штанов. Рано.

Я всё еще слишком слаб, а она всё еще слишком закрыта.

Наш флирт — это ходьба по тонкому льду. Одно неверное движение — и она снова станет отстраненной и холодной.

— Идемте, Смирнов, — Люда откашливается, ее взгляд на секунду становится растерянным, словно она тоже почувствовала этот искрящийся высоковольтный разряд между нами. — Или вы превратились в статую?

Вечер того же дня.

В палате темно и тихо. За окном шумит город. Я лежу на кровати, уставившись в потолок. В моей крови бродит адреналин, смешанный с тоской.

До одури, до боли в стиснутых челюстях, я хочу ее видеть. Но ее обход окончен. По правилам, если у меня всё в норме, она зайдет только утром.

Правила.

Как же я ненавижу правила.

В моей голове рождается план.

Абсолютно детский, идиотский, безрассудный план, достойный трудного подростка, а не взрослого мужика. Но мне плевать. Мне нужна моя Кожевникова.

Я сажусь на кровати. На моей груди закреплен портативный холтер — небольшая коробочка с проводами, которая по Wi-Fi передает мою кардиограмму на пульт медсестры в коридоре.

Если показатели скачут или пропадает контакт, на посту раздается сигнал тревоги.

Подцепляю ногтем один из липких электродов под ключицей.

И срываю его.

Аппарат на поясе тихо пискает, фиксируя потерю контакта. На посту медсестры прямо сейчас загорелась красная лампочка.

Откидываюсь на подушки, закидываю руки за голову и начинаю отсчет.

Десять. Девять. Восемь… Я знаю, что Люда еще не ушла. Она заполняет карты в ординаторской. Оля с поста побежит к ней, потому что я — особый пациент.

Я ее личная проблема.

Пять. Четыре. Три…

В коридоре раздается знакомый, быстрый, разъяренный цокот каблуков.

Мое сердце — и без того больное — делает сумасшедший кульбит и начинает ухать в затылке.

Дверь в палату открывается. Вспыхивает резкий верхний свет.

Люда влетает в комнату. Ее глаза метают молнии, грудь тяжело вздымается.

Она уже успела переодеться в джинсы и свитер, готовясь уйти домой, и от этого выглядит еще более домашней и притягательной.

— Смирнов! — рычит она, подлетая к моей кровати. — Что случилось?! Боль? Приступ?! Я убью тебя собственными руками, если ты…

И замолкает на полуслове, видя мою абсолютно расслабленную, наглую физиономию.

Я лежу, поигрывая оторванным проводом с прилипшим к нему кругляшом электрода.

— Приступа нет, доктор, — мурлычу я, не скрывая самодовольной улыбки. — Просто, кажется, контакт отошел. Наверное, я слишком сильно ворочался. Кровать неудобная. И мне стало одиноко.

Секунду она не дышит. Ее взгляд перебегает с моего лица на провод в моих руках и обратно.

Осознание того, что я симулировал аварию просто для того, чтобы притащить ее сюда, накрывает ее медленно, как цунами.

На ее щеках вспыхивает румянец.

— Ты… — выдыхает она нависая надо мной. — Ты ненормальный манипулятор. Я думала, у тебя фибрилляция началась!

Она стоит так близко. Я чувствую запах ее кожи. Ее лицо в нескольких сантиметрах от моего. Я вижу каждую крапинку в ее карих глазах. Я слышу, как сбилось ее дыхание.

— Прости, — шепчу я, и в моем голосе больше нет ни капли иронии.

Не отрывая взгляда от ее губ, я поднимаю руку и заправляю выбившуюся темную прядь ей за ухо.

— Но это был единственный способ заставить тебя прийти ко мне перед сном. Спокойной ночи, Люда.

Она вздрагивает от моего прикосновения.

Ее губы приоткрываются, она явно хочет сказать какую-то колкость, хочет отшить меня, поставить на место, защититься своим непробиваемым сарказмом.

Но слова застревают у нее в горле. В ее глазах вспыхивает ответное, неистовое пламя.

Она резко выпрямляется, вырывая провод из моих рук, и грубо, почти болезненно лепит электрод обратно мне на грудь.

— Еще раз устроишь мне ложную тревогу, Смирнов, — ее голос дрожит, она дышит тяжело, обжигая меня своим взглядом, — и я лично вколю тебе лошадиную дозу успокоительного. Я не шучу.

Она разворачивается и почти выбегает из палаты, захлопнув за собой дверь.

Свет гаснет.

Я остаюсь в темноте. Прибор на поясе ровно мигает, а я лежу, задыхаясь от накрывшей меня эйфории.

Мое лицо горит. Я прижимаю ладонь к груди, прямо поверх того места, где она приклеила датчик, и счастливо улыбаюсь в пустоту палаты.

Она волновалась.

Глава 10. Ринат

Четверг.

Мое утро начинается не с боли в груди, а с дурацкой, абсолютно мальчишеской улыбки, которую я не могу, да и не хочу стирать с лица.

Я жду обхода. Я жду ее.

Мое сердце — этот потрепанный, заштопанный кусок мышцы — теперь работает по новому графику.

Оно ускоряется не от физических нагрузок, а от звука ее шагов в коридоре.

За последнюю неделю наши с Ритой словесные перепалки превратились в какой-то искрящийся, высоковольтный танец.

Я намеренно забываю выпить таблетки, чтобы она пришла ругаться.

Между нами такое напряжение, что, кажется, поднеси к нам спичку — и рванет так, что от больницы останется только фундамент.

Я сижу на кровати, листаю дурацкий журнал и прислушиваюсь.

Половина одиннадцатого. Скоро она должна зайти.

Но вместо знакомого, ритмичного стука каблучков дверь распахивается и в палату вваливается ураган из громких голосов, дезодоранта, и неконтролируемого тестостерона.

— Здорово, калека! — ревет Владос, двухметровый шкаф с нашей спасательной станции, протискиваясь в дверной проем.

За ним заваливаются Дэн и Серега. Мои коллеги. Мои парни.

Еще недавно мы пили пиво после смен и ржали над тупыми шутками, а сейчас они заполняют мою палату так плотно, что мне вдруг становится нечем дышать.

На них обтягивающие футболки, подчеркивающие бицепсы, на лицах — самоуверенные ухмылки людей, которые считают себя знатоками жизни.

— Ну и видок у тебя, Ринат! — ржет Дэн, хлопая меня по плечу с такой силой, что я едва не лязгаю зубами. — Мы думали, ты тут уже с медсестричками зажигаешь, а ты бледный, как моль в обмороке!

— Давай, завязывай прохлаждаться, — вторит Серега, сгружая на тумбочку пакет с какими-то соками и апельсинами. — На пляже сезон начинается, а ты тут на казенных харчах бока отъедаешь!