— А что касается моей уверенности… — она грустно улыбается. — Я тоже не железная. Но я научилась не судить о людях по их обертке. Чего и тебе желаю, Смирнов.

Я смотрю в ее глаза — глубокие, умные, полные какого-то неземного света, и понимаю одну простую вещь.

Мое сердце сейчас бьется только потому, что она так решила. И, кажется, оно уже начинает биться немного по-другому, когда она рядом.

— Я буду слушаться, Людмила Павловна, — хрипло выдыхаю я, не отнимая руки. — Каждого вашего слова. Клянусь.

Она усмехается, поднимаясь с кровати.

— Посмотрим, супермен. Посмотрим, как ты запоешь, когда я принесу тебе на завтрак больничную овсянку.

Она разворачивается и идет к выходу.

А я смотрю ей вслед, впитывая каждый изгиб ее фигуры, и понимаю, что это самая красивая женщина, которую я когда-либо встречал в своей жизни.

И что ради нее я готов не только жрать эту чертову овсянку, но и заново научиться дышать.

Глава 7. Людмила

Мое дежурство катится к чертям со скоростью сорвавшегося в пропасть лифта.

Пятница. Время близится к тихому часу.

В кардиологии воцаряется та самая обманчивая, хрупкая тишина, которую может разрушить только одно явление природы — обход главврача.

Аркадий Эдуардович, человек с лицом римского патриция и характером голодного бультерьера, терпеть не может две вещи: пыль на подоконниках и нарушение больничного режима.

И если за пыль он просто сжигает взглядом старшую медсестру, то за нарушение режима — расстреливает врачей на месте без суда и следствия.

Я иду по коридору, гипнотизируя взглядом планшет с историями болезней, когда из палаты номер четыре — той самой, где лежит мой персональный ночной кошмар по фамилии Смирнов, — раздается звук, от которого у меня леденеет спина.

Сдавленный смех. Детский писк. И отчетливое, влажное, ритмичное шлепанье по линолеуму, подозрительно напоминающее…

Я распахиваю дверь. И замираю.

Мой мозг, натренированный на чтение сложных ЭКГ, отказывается обрабатывать визуальную информацию.

В стерильной палате интенсивной терапии, где воздух должен фильтроваться от любых бактерий, стоит толпа.

Мужчина, женщина, двое детей. Они облепили кровать Смирнова, протягивая ему какие-то пакеты с фруктами. Но это полбеды.

Пположив массивные передние лапы на грудь Рината — прямо поверх датчиков холтера! — стоит огромный, лохматый, рыжий золотистый ретривер.

Пес тянется, чтобы лизнуть лицо Рината, а тот даже не думает отворачиваться.

Но это еще не все!

Хвост-метелка собакена с глухим стуком колотит по стойке капельницы.

— Какого… дьявола здесь происходит?! — выдыхаю я, чувствуя, как у меня начинает дергаться левый глаз.

Семья дружно оборачивается. Мать бледнеет. Дети прячутся за отца.

Ринат, с растрепанными волосами и абсолютно счастливой, дурацкой улыбкой, пытается отпихнуть от себя собаку.

— Доктор Кожевникова, — хрипит он, отплевываясь от собачьей шерсти. — Это… это спасенные. Они пришли сказать спасибо. И Ричи привели.

— Ричи?! В кардиореанимацию?! Вы в своем уме, Смирнов?! Уберите это пушистое биологическое оружие немедленно! Если Аркадий Эдуардович это увидит, он вырежет мне сердце ржавым скальпелем, а вас отправит в морг! И не посмотрит, что вы еще дышите!

Делаю угрожающий шаг вперед. И это становится моей фатальной ошибкой.

Ричи, видимо, решает, что строгая тетя в белом халате хочет поиграть.

Он издает радостный, оглушительный «Гав!», спрыгивает на пол, путается в проводах, сносит тумбочку с лекарствами и пулей вылетает в приоткрытую дверь палаты. Прямо в коридор отделения.

— Собака! — визжит мать семейства.

— Ричи, стоять! — орет отец.

Я в ужасе поворачиваюсь к дверям. Из дальнего конца коридора доносится характерные глухие шаги главврача. Аркадий Эдуардович вышел на охоту. Вернее, на обход.

— Смирнов! — я поворачиваюсь к кровати, глаза горят безумием. — Твоя псина, ты и ловишь!

Ринат в одну секунду срывает с себя оставшиеся датчики, отшвыривает одеяло и пытается вскочить. Его ведет в сторону. Лицо сереет.

Я с ругательством подхватываю его под здоровую руку, не давая упасть.

— Инвалид хренов, — шиплю я, подтаскивая свободное кресло-каталку. — Садись! Быстро!

Он плюхается в кресло, тяжело дыша. Я хватаюсь за ручки каталки, и мы вылетаем в коридор.

Это похоже на сюрреалистичный блокбастер.

Я, врач-кардиолог высшей категории, толкаю перед собой коляску с полуголым спасателем в больничных штанах.

Мы несемся по коридору, скользя на свежевымытом линолеуме.

Впереди, радостно цокая когтями, мчится золотистый ретривер, время от времени оборачиваясь и подмигивая нам черным носом.

А навстречу всем нам надвигается Аркадий Эдуардович.

— Налево! — рычит Ринат, указывая рукой на поворот. — Ричи, ко мне, тварь пушистая!

Собака, услышав голос спасителя, тормозит всеми четырьмя лапами, смешно разъезжаясь на гладком полу, и виляет хвостом.

Я делаю резкий маневр, коляска встает на два колеса, Ринат инстинктивно вцепляется в подлокотники.

— Тихо! — шиплю я.

Подхватываю со стола медсестры какой-то недоеденный сухарик, кидаю его в приоткрытую дверь бельевой кладовки. Ричи с чавканьем бросается за добычей.

Я вталкиваю каталку с Ринатом следом, залетаю сама и с силой захлопываю дверь прямо перед носом проходящего мимо главврача.

Темнота. Но глаза быстро к ней привыкают, и я снова вижу.

Мы оказываемся в крошечном, пропахшем хлоркой и чистым постельным бельем помещении.

Места настолько мало, что колеса каталки упираются мне в голени, а мое лицо находится в опасной близости от лица Рината.

Между моими ногами, счастливо хрустя сухарем, сопит огромная рыжая собака.

Сквозь тонкую дверь слышны шаги главврача.

Топ-топ-топ. Они останавливаются прямо напротив нашей кладовки.

Глава 8. Людмила

Я перестаю дышать. Я чувствую, как мое сердце колотится в горле. Если он откроет дверь — это конец.

Увольнение. Позор. Скандал.

Ринат тоже напряжен как струна.

Я слышу его сбитое, тяжелое дыхание.

В темноте его глаза блестят лихорадочным адреналиновым блеском.

Он вдруг поднимает руку и в предупреждающем жесте прижимает горячий, шершавый палец к моим губам.

Тшш.

От этого прикосновения меня прошибает током. Его кожа пахнет лекарствами и чем-то неуловимо морским, соленым.

Шаги главврача удаляются по коридору. Опасность миновала.

Я с шумом выдыхаю, приваливаясь спиной к холодным стеллажам с простынями.

Мои колени дрожат.

Из груди Рината вырывается нервный, тихий смешок.

Через секунду я уже смеюсь вместе с ним — беззвучно, до слез, до колик в животе, закрывая рот ладонью.

Ричи машет хвостом, ударяя им по металлическим спицам коляски.

Смех затихает так же внезапно, как и начался.

Адреналин отступает, оставляя после себя странную, звенящую тишину.

Воздух в кладовке становится густым.

Мы находимся слишком близко друг к другу. Непростительно близко.

Ринат опускает руку и начинает медленно зарываться пальцами в густую шерсть собаки.

Пес кладет морду ему на колени и замирает.

В тусклой полоске света, падающей из щели под дверью, я вижу, как меняется лицо Смирнова.

Ироничная маска спадает. Он выглядит уставшим. Смертельно уставшим и очень уязвимым.

— Знаешь, — его голос звучит непривычно тихо, с хрипотцой, — когда я тащил его со дна… я думал, что это конец.

Я молчу, боясь разрушить этот момент. Он впервые говорит со мной не как с «доктором Садисткой», а как с человеком.

— Море… оно живое, Люда, — он поднимает на меня глаза.

В них сейчас плещется та самая холодная, штормовая бездна.

— Это не просто вода. Это огромный, дышащий зверь. Когда ты там, на глубине, один на один со стихией, ты понимаешь, насколько ты ничтожен. Но в этом и есть свобода. Я не могу жить на берегу. Я задыхаюсь в четырех стенах. А теперь…