Я сижу на кушетке в кабинете профессора Кауфмана — светила кардиологии, независимого эксперта, чье слово для медкомиссии является законом. Я раздет по пояс.

Кауфман, седой, сухой старик с цепким, пронзительным взглядом, сидит за огромным столом.

Перед ним — стопка моих распечаток. Он молчит уже десять минут.

Он изучает свежие снимки УЗИ моего сердца и сравнивает их с первыми выписками, которые я привез из реанимации.

Тишина давит на виски. Я готовлюсь к худшему.

Я готов услышать про рубцы, про запрет на нагрузки, про то, что мне до конца жизни прописано пить таблетки и гулять по парку с пенсионерами.

Наконец, Кауфман снимает очки. Протирает их шелковым платком. Поднимает на меня глаза.

— Вы феномен, Смирнов, — его голос звучит сухо, но в нем проскальзывает профессиональное изумление.

— В смысле? — я напрягаюсь, сжимая края кушетки. — Сердце не тянет?

— В смысле, что вы вообще сейчас дышите, — отрезает профессор, отбрасывая платок.

Он берет в руки мою самую первую выписку.

— Когда я читал ваш анамнез с места происшествия... Острая ишемия, гипотермия, физическое истощение, фибрилляция. Я ожидал увидеть на сегодняшнем УЗИ сердце глубокого инвалида. Обширные рубцы. Снижение фракции выброса. Потерю эластичности.

Он делает паузу, наклоняясь вперед.

— А я вижу абсолютно здоровый миокард. Ткани восстановились почти на сто процентов.

— Как это возможно? — я хриплю, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Это возможно только в одном случае, Ринат, — профессор Кауфман стучит узловатым пальцем по выписке с печатью доктора Кожевниковой. — Если врач, который принимал вас в первые, критические часы, оказался настоящим гением. Тот, кто подбирал вам стартовую терапию, пошел на колоссальный риск. Это была ювелирная работа. Одно неверное решение, одна ошибка в дозировке препаратов — и вы бы ушли. Или остались калекой. Ваш лечащий врач, эта... Людмила Павловна Кожевникова, буквально вытащила ваше сердце из могилы. Я не знаю эту женщину лично, но я бы снял перед ней шляпу.

Мир вокруг меня останавливается.

Я всегда знал, что она профессионал. Но только сейчас, сидя в кабинете независимого эксперта, я понимаю масштаб того, что она сделала.

Она не просто ставила мне капельницы. Она билась за меня. Она рисковала своей карьерой, своей репутацией, назначая агрессивное лечение, лишь бы вернуть меня в строй. Лишь бы вернуть мне мое море.

Она подарила мне жизнь, от которой сама же потом и отказалась.

Кауфман берет ручку и размашисто подписывает мое заключение.

Затем он берет печать и с глухим стуком ставит ее на бланк.

— Годен без ограничений, Смирнов, — произносит он, протягивая мне бумагу. — Можете возвращаться к своей работе на воде. Ваше сердце выдержит любой шторм.

Машинально беру лист.

«Годен».

Одно слово, которое возвращает мне всё. Мои крылья. Мое небо. Мою стихию.

Я должен ликовать. Я должен выскочить из кабинета, поехать на базу, сжечь к чертям свою диспетчерскую форму и прыгнуть в ледяные волны.

Но я выхожу из клиники на раскаленную улицу, сжимаю этот лист бумаги в кулаке и понимаю, что мне это не нужно.

Вокруг шумит город. Солнце слепит глаза. А я стою на тротуаре, и из моей груди вырывается рваный, отчаянный, болезненный смех.

Кауфман ошибся в одном.

Мое сердце не выдержит любой шторм.

Мое сердце сейчас разорвется на куски, потому что в нем нет ее.

Я получил обратно свое море, но без Людмилы оно превратилось в огромную, соленую, мертвую лужу.

Я не хочу спасать людей без нее. Я вообще ничего не хочу без нее.

Достаю телефон. Открываю приложение такси.

Мне плевать на ее комплексы. Мне плевать на ее страхи.

Мне плевать, что она там себе придумала про разные миры.

Она вылечила мое сердце, и теперь оно по праву принадлежит ей.

И я поеду к ней прямо сейчас.

Выбью двери ее больницы, упаду перед ней на колени в этом чертовом фойе, и заставлю ее выслушать до какой степени я ее люблю.

Глава 15. Людмила

Восемь часов тридцать две минуты вечера.

Мое дежурство тянется так медленно, словно время увязло в густом, холодном сиропе.

За окном ординаторской хлещет июньский ливень, смывая с города дневную пыль и духоту.

А здесь, внутри, всё та же вымораживающая душу стерильность. Запах спирта, кварца и свежевыстиранного белья.

Я сижу за своим столом, тупо глядя в светящийся монитор компьютера, где зигзагами скачет чья-то кардиограмма. Чья-то, но не его.

Прошел месяц с того дня, как я своими собственными руками вытолкнула Рината Смирнова за стеклянные двери больницы.

Я убеждала себя, что поступила правильно.

Что хирургическое отсечение — это самый гуманный способ избежать гангрены.

Но правда в том, что вместе с ним я отсекла себе половину легких.

Я больше не дышу полной грудью. Я существую на автопилоте.

Я сбегаю с нелепых свиданий, я плачу в машине, я просыпаюсь по ночам от фантомного звука его голоса, зовущего меня «доктор Садистка».

Моя безопасная жизнь превратилась в безопасный склеп.

Делаю глоток остывшего, горького кофе, когда дверь ординаторской с силой распахивается.

На пороге стоит Оля, наша медсестра. Она бледная, как мел, ее глаза расширены, а грудь ходуном ходит под халатом.

— Людмила Павловна! — кричит она срывающимся, истеричным голосом, от которого у меня мгновенно леденеет кровь. — По скорой! Код красный! Мужчина, тридцать четыре года…

Мое сердце пропускает удар. Тридцать четыре.

— Острый коронарный синдром! Жалобы на невыносимую, разрывающую боль за грудиной. Пациент в полубреду, отбивается от бригады, орет матом и требует… требует только доктора Кожевникову! Никого не подпускает!

Кофейная чашка выскальзывает из моих ослабевших пальцев. Фарфор разлетается вдребезги о линолеум, коричневая жижа брызгает на мои туфли, но я почти не замечаю этого.

Мир схлопывается.

Звук дождя за окном исчезает.

Воздух в комнате внезапно становится плотным, как кисель.

Ринат. Это Ринат. Рецидив. Тромб. Разрыв миокарда. Господи, нет! Только не это!

— Где он?! — мой голос звучит чуждо, как рык раненой волчицы.

Я срываюсь с места.

— В первой шоковой палате приемного! — кричит мне вслед Оля, но я уже не слышу.

Я лечу по коридорам клиники, не разбирая дороги.

Расталкиваю санитаров, чуть не сбиваю с ног какого-то интерна с подносом. Перед глазами стоит кроваво-красная пелена.

Только не умирай. Слышишь меня, Смирнов?! Не смей умирать! Я убью тебя сама, если ты сейчас закроешь глаза!

В голове пульсируют обрывки медицинских протоколов. Адреналин. Кордарон. Дефибриллятор. Интубация.

Но сквозь эту профессиональную логику прорывается сдирающий кожу страх.

Я снова та шестнадцатилетняя девчонка, которая стоит на коленях перед отцом и смотрит, как из него уходит жизнь.

Только теперь на этом полу лежит мужчина, без которого моя собственная жизнь не имеет ни малейшего смысла.

Влетаю на первый этаж, перепрыгивая через три ступеньки.

Дыхание с хрипом вырывается из горящих легких. Волосы выбились из пучка, халат распахнулся. Я плечом вышибаю тяжелые двустворчатые двери приемного покоя.

— Тележку с дефибриллятором сюда! Катетер в центральную вену, живо! — ору я во все горло, врываясь в первую шоковую палату, готовая к крови, к хаосу, к запаху смерти.

И замираю.

Словно на полном ходу влетаю в невидимую стену.

Мой мозг, настроенный на спасение умирающего, отказывается обрабатывать картинку, которую выдает зрение.

В палате нет хаоса. Нет криков. Две медсестры жмутся к стене, зажимая рты ладонями, и их плечи подозрительно трясутся. Охранник на входе давится кашлем, отворачиваясь к окну.

А в самом центре стерильной, ослепительно-белой комнаты, прямо на реанимационной кушетке, сидит он.