Она на миг замолкает и переводит дыхание.

— И если вы хотите когда-нибудь снова натянуть свои дурацкие красные плавки и побежать по пляжу, играя мускулами перед девочками, вы будете слушаться каждого моего слова. Вы будете принимать таблетки, лежать смирно, не сметь повышать голос и отвечать только тогда, когда я задаю вопросы. Вам это ясно?

Я стискиваю зубы так, что сводит челюсть.

Ненависть к ней смешивается с ужасающим пониманием собственной беспомощности. Она права. Леший меня побери, она абсолютно права. Я полностью в ее власти.

— Идите к лешему, доктор, — цежу я сквозь зубы, отворачиваясь к стене.

— Уже пришла, — блестяще парирует она, и я спиной чувствую ее победную, саркастичную улыбку. — К вашим услугам, Смирнов. А теперь медсестра принесет вам ваши первые таблетки. И поверьте мне на слово…

Я слышу, как ее каблуки стучат по линолеуму, направляясь к выходу из палаты.

— …они очень, очень горькие. Прямо как правда о вашей уязвимости.

Дверь за ней закрывается.

Я остаюсь один на один с писком монитора, мерным капанием раствора в вену и осознанием того, что моя жизнь только что разбилась вдребезги.

И собирать эти осколки будет женщина, которую я уже ненавижу всем своим больным, разбитым сердцем.

Глава 3. Людмила

Я ненавижу дежурства по вторникам, но сегодня вторник ненавидит меня в ответ с особой, изощренной жестокостью. И имя этой жестокости — Ринат Смирнов.

Господи, дай мне сил не придушить этого человека его же собственным катетером!

Он в моем отделении всего вторые сутки, но кардиология уже стонет.

Этот «Аполлон с побережья» оказался худшим пациентом за всю мою десятилетнюю практику.

Он отрицает всё.

Он отрицает свой диагноз, он отрицает законы физики, он отрицает здравый смысл.

Мужчины с синдромом супергероя всегда ломаются именно так: с оглушительным треском, круша всё вокруг себя, чтобы никто, не дай бог, не увидел их слабости.

Под этой горой рельефных мышц сейчас бьется в истерике маленький, перепуганный насмерть мальчик, у которого отобрали его единственную суперсилу — его неуязвимость.

Я всё это понимаю.

Как врач, я должна быть снисходительной.

Но как женщина, которую этот наглец вчера облил презрением, проехавшись танком по моей внешности… О, моя снисходительность сейчас находится в коме.

Я сижу в ординаторской, пытаясь расшифровать холтеровский мониторинг бабушки из пятой палаты, когда дверь распахивается так, словно в нее ударили тараном.

На пороге стоит Оленька — наша самая молоденькая и самая впечатлительная медсестра.

Ее губы дрожат, огромные голубые глаза полны слез, а накрахмаленный чепчик съехал набок.

— Людмила Павловна… — всхлипывает она, прижимая к груди металлический лоток с медикаментами. — Он… он опять!

— Что на этот раз? — я со вздохом откладываю ручку, массируя пульсирующие виски. — Выплюнул бета-блокаторы в фикус? Отказался от капельницы? Обозвал тебя палачом в юбке?

— Он встал! — выпаливает Оля, и по ее щеке катится слеза. — Он оторвал электроды, послал меня к черту, сказал, что выписывается, и сейчас же требует свои штаны! Грозится пойти домой в одной больничной сорочке, если я не отдам ему джинсы!

Моя челюсть непроизвольно сжимается. Встал. С острой ишемией. В предынфарктном состоянии.

— Штаны ему, значит… — тихо произношу я.

Внутри меня закипает холодная, профессиональная ярость. Та самая, от которой у интернов обычно седеют волосы.

— Я сейчас устрою ему такие штаны, что он до конца жизни будет носить только смирительные рубашки.

Срываюсь с места, и по коридору, словно валькирия мщения, распахивая двери интенсивной терапии.

То, что я вижу, заставляет мое сердце — здоровое, заметьте, сердце! — пропустить удар.

Смирнов стоит около кровати. Точнее, пытается стоять.

Одной рукой он судорожно цепляется за металлическую спинку койки, побелев до синевы в костяшках.

Кардиомонитор надрывается истеричным, непрерывным визгом — электроды сорваны, провода болтаются.

На нем только тонкая больничная сорочка, которая едва сходится на его широких плечах.

Он тяжело, со свистом втягивает воздух, его лицо покрыто крупными каплями холодного пота, а под глазами залегли такие черные тени, что он похож на ожившего мертвеца.

Ему безумно больно, но его упрямство сильнее инстинкта самосохранения.

— Далеко собрались, Смирнов? — мой голос звучит даже слишком грозно. — На дискотеку? Или сразу в морг? Отсюда до него как раз метров двести по коридору, боюсь, своими ногами не дойдете.

Он медленно поворачивает ко мне голову. В его глазах сверкает звериная загнанность, смешанная с яростью.

— Я… ухожу, — хрипит он, и каждое слово дается ему с явным трудом. Грудь ходуном ходит под тонкой тканью. — Я в порядке. Мне нужен свежий воздух. И моя одежда. Вы не имеете права меня здесь удерживать! Это незаконно!

— Законно, Смирнов! — я подлетаю к нему, не церемонясь, хватаю его за ледяное, дрожащее плечо и с силой толкаю обратно на матрас.

От неожиданности и слабости он падает на койку, тяжело откидываясь на подушки.

— Не трогайте меня! — рычит он, пытаясь отмахнуться, но сил у него хватает только на то, чтобы бессильно сжать кулаки.

— А то что? — я нависаю над ним, упираясь руками в бортики кровати.

Мое лицо оказывается в двадцати сантиметрах от его потного лба.

— Ударите меня? Давайте. С вашим текущим давлением и пульсом под сто сорок вы умрете ровно через минуту после замаха. Великолепный конец для героя! Спас собаку, утонул в собственной глупости и умер от инфаркта, пытаясь сбежать от толстой врачихи! Как эпично!

Смирнов вздрагивает. Мои слова бьют прямо по его больному самолюбию.

Он тяжело дышит, глядя на меня снизу вверх.

В его взгляде столько искрящейся ненависти, что о нее можно обжечься. Но я вижу, как под этой яростью пульсирует животный страх.

Он боится своего тела, которое его предало.

— Вы получаете от этого удовольствие, да? — цедит он сквозь зубы, морщась от боли в груди. — Вам нравится издеваться надо мной, доктор? Нравится чувствовать власть над тем, кто не может ответить?

— Мне нравится, когда мои пациенты выписываются и выходят через главные двери, а не через подвал в черном мешке, — ледяным тоном чеканю я. — Оля!

Медсестра пугливо выглядывает из-за моей спины.

— Да, Людмила Павловна?

— Таблетки. Сюда. Быстро.

Оля протягивает мне пластиковый стаканчик с горстью разноцветных капсул и стакан воды. Я беру их и поворачиваюсь к Ринату.

— Пейте. Сейчас же.

— Я не буду глотать эту химию, — он упрямо сжимает челюсти, отворачиваясь к стене. — Мой организм сам восстановится. Мне просто нужен белок и сон.

Я смотрю на его упрямый профиль, на жесткую линию подбородка, на напряженные скулы. Обычные уговоры тут не сработают.

Медицинские угрозы он пропускает мимо ушей. Значит, будем бить по самому святому. По его имиджу мачо.

Глава 4. Людмила

Делаю глубокий вдох, расправляю плечи и улыбаюсь. Это не добрая улыбка.

— Значит так, Смирнов, — мой голос внезапно становится мягким, бархатным, сочащимся приторным медом, от которого у нормальных людей сводит желудок. — Если через десять секунд эти препараты не окажутся внутри вас, я применю протокол нетрадиционной терапии.

Он скашивает на меня недоверчивый взгляд.

— Чего? Клизму мне поставите, что ли? Валяйте. Я боли не боюсь.

— О нет, Ринат. Физическая боль — это для слабаков. Я уничтожу вас морально.

Делаю эффектную паузу, наклоняясь еще ближе, так, что он вынужден смотреть мне прямо в глаза.

— Вы знаете, что сегодня у нас в меню на завтрак? — вкрадчиво шепчу я. — Больничная овсянка. Это даже не еда, Смирнов. Это философская субстанция. Серая, склизкая, холодная биомасса, пахнущая унынием, хлоркой и бюджетным дефицитом. Так вот. Если вы сейчас же не откроете рот, я лично пойду на пищеблок. Я возьму самую большую, самую помятую алюминиевую миску. Я вернусь сюда.