Узнав об этом, мой муж (Боже, это слово до сих пор перекатывается на языке вкусом самого дорогого напитка — муж) молча встал, взял ключи от машины, проехал пятьсот километров и привез это пушистое, слюнявое недоразумение в нашу квартиру.

«Он тоже часть моего спасенного сердца, Люда, — сказал он тогда, глядя на меня своими невыносимо-серыми глазами. — И теперь он наш».

И вот мы здесь.

Я поднимаю глаза. Впереди, возвышаясь над пестрым морем зонтиков и полотенец, стоит деревянная вышка номер четыре.

Это моя персональная дозорная башня.

На ней, опершись загорелыми, мощными руками о деревянные перила, стоит он.

Ринат Смирнов.

На нем только красные форменные шорты спасателя и солнцезащитные очки-авиаторы.

Его широкая спина, с литыми мышцами, блестит от пота и соленых брызг. Он внимательно, по-хищному сканирует взглядом воду.

Мой супермен.

Смотрю на его грудную клетку — здоровую, ровно вздымающуюся, — и непроизвольно касаюсь безымянного пальца правой руки.

Гладкий ободок золотого кольца нагрелся на солнце.

Людмила Павловна Смирнова.

Я взяла его фамилию без единого сомнения, сменив бейджик в клинике под шепотки любопытных медсестер.

— Ринат! — кричу я, подходя к основанию вышки.

Он вздрагивает, и опускает взгляд вниз. И я вижу, как на его лице вспыхивает та самая, предназначенная только для меня улыбка.

— Гражданка в голубом платье, — его низкий, хрипловатый голос, усиленный акустикой, заставляет волоски на моих руках встать дыбом. — Доступ на вышку посторонним категорически воспрещен. Вы нарушаете технику безопасности.

— Я с проверкой из Минздрава, Смирнов, — парирую я, ставя ногу на первую деревянную ступеньку.

Ричи, тяжело дыша, плюхается в тень под вышкой, моментально засыпая.

— И у проверяющей есть сырные булочки и ледяной лимонад.

— Взятка должностному лицу? — он картинно качает головой, но уже сам тянется вниз, чтобы перехватить у меня корзинку. — За это положен арест. С конфискацией.

Я поднимаюсь на верхнюю площадку, под навес, где царит спасительная тень.

Не успеваю я даже выпрямиться, как Ринат отставляет корзинку в сторону, делает ко мне шаг, обхватывает мои бедра своими огромными, жесткими ладонями и одним движением притягивает меня к себе.

Я ахаю, когда мое тело впечатывается в его твердый, горячий торс.

— Ты абсолютно возмутительна в этом платье, доктор Смирнова, — рычит он мне прямо в губы, сдвигая авиаторы на макушку.

В его серых глазах плещется такой откровенный голод, что у меня перехватывает дыхание.

— Я последние полчаса следил не за буйками, а за тем, как ветер облепляет этой тонкой тряпочкой твою роскошную задницу.

И я половину пляжа готов был поубивать за то, что они на тебя пялятся.

— Это паранойя, спасатель, — выдыхаю я, зарываясь пальцами в его влажные, выгоревшие на солнце волосы. — И вообще, отпусти меня, мы на работе.

— Плевать, — шепчет он и накрывает мои губы поцелуем.

Это не легкий, супружеский чмок.

Он целует меня так, словно мы не виделись год, словно он всё еще умирает от жажды на том кафельном полу в приемном покое.

Его язык властно и жадно сминает мои губы, его руки собственнически скользят по моей спине, сминая ткань платья, прижимая меня к себе с такой силой, что я слышу гулкие удары его сердца. Здорового сердца.

Я отвечаю ему с не меньшей яростью.

Я растворяюсь в нем, пью его вкус — смесь соли, кофе и мяты, цепляясь за его широкие плечи, чтобы не упасть.

Меня трясет.

Каждый раз, когда он дотрагивается до меня, внутри всё взрывается сверхновыми звездами.

Мы отрываемся друг от друга с тяжелым, сбитым дыханием. Я прижимаюсь лбом к его груди, пытаясь успокоить сумасшедший пульс.

Под моей щекой мерно, как мощный двигатель, бьется его миокард. Тот самый миокард, который я когда-то по кусочкам, по крупицам собирала в реанимации.

— Ты моя жизнь, — вдруг тихо и совершенно серьезно произносит Ринат, целуя меня в макушку.

Он проводит большим пальцем по моей скуле, очерчивая ямочку.

— Знаешь, я сегодня смотрел на воду и думал… Ровно год. Прошел год с того шторма.

Я вздрагиваю. Воспоминания о той ночи до сих пор иногда бьют меня под дых паническими атаками.

— Не надо, Ринат. Не вспоминай, — я поднимаю голову и смотрю в его глаза.

— Надо, Люда. Надо, — он берет мою ладонь и прижимает к левой стороне своей груди. — Потому что каждый удар здесь — твой. Ты вытащила меня из кошмара. И я иногда до чертиков боюсь проснуться и понять, что это был просто предсмертный бред в той холодной воде. Что нет ни этого пляжа, ни вышки, ни моего гениального кардиолога с самым острым языком и самым горячим телом на планете.

Его слова, произнесенные с таким надрывом и такой искренностью трогают меня до глубины души.

К горлу подкатывает колючий, горячий ком.

Слезы, от которых я так и не научилась защищаться, когда дело касается Рината, застилают обзор.

Это невыносимо.

Эта любовь настолько огромна, настолько физически осязаема, что она рвет меня изнутри на части.

Нам дали второй шанс, выцарапанный у смерти, и мы живем его так, словно каждый день — последний.

— Ты не проснешься, — шепчу я, смаргивая слезы, которые тут же катятся по щекам.

Я улыбаюсь ему самой светлой улыбкой, на которую способна.

— Ты здесь. И я здесь. И мы вместе.

Ринат бережно стирает влагу с моих щек, улыбаясь в ответ.

— Ну всё, доктор Садистка, не плачь, а то я сейчас брошу пост и увезу тебя домой, нарушив все контракты с муниципалитетом. Давай лучше сюда свои булочки, пока я не сошел с ума от голода.

Я делаю глубокий вдох. Воздух в легких дрожит. Мои руки, привыкшие с точностью вводить препараты в вены, сейчас предательски трясутся.

Момент настал.

Господи, я готовилась к этому всю неделю.

Я придумывала тысячу сценариев.

Хотела заказать торт с надписью, купить пинетки, устроить квест.

Но сейчас, стоя здесь, на продуваемой ветрами вышке, прижимаясь к его горячему телу, я понимаю, что всё это шелуха.

Нам не нужна мишура.

Я не тянусь к корзинке. Вместо этого я отступаю на полшага.

Беру его большую, сильную ладонь. Ту самую, которой он перерезал поводок тонущей собаки, ту самую, которой он гладил мое лицо, когда я плакала от бессилия в больнице.

И медленно, глядя ему прямо в расширившиеся зрачки, опускаю его руку себе на живот. Ниже талии.

Туда, где под тонкой тканью голубого платья пока еще нет никаких внешних изменений.

Ринат замирает. Его пальцы на моем животе вздрагивают. Брови сходятся на переносице в полном непонимании.

— Люда? У тебя что-то болит? — голос мгновенно садится, в нем вспыхивает тревога.

Мой муж готов прямо сейчас вызывать скорую, вертолет, и реанимацию.

— Нет, мой хороший, — мой голос дрожит так сильно, что я едва выговариваю слова.

Накрываю его руку своей, прижимая ее плотнее к себе.

— У меня ничего не болит. Просто… как кардиолог, я обязана сообщить тебе о новой патологии в нашей семье.

— Какой патологии? — он бледнеет под загаром. — Люда, не пугай меня… Что с тобой?

— Со мной всё в порядке, Р нат, — я смеюсь сквозь слезы, которые снова катятся по лицу безудержным, счастливым потоком. — Со мной всё отлично. Просто… внутри меня теперь бьется еще одно сердце.

Океан продолжает реветь. Чайки продолжают кричать. Дети на пляже продолжают смеяться. Но на нашей вышке время останавливается.

Я вижу, как смысл моих слов мучительно долго пробирается сквозь его панику к сознанию.

Его рот приоткрывается. Серые глаза распахиваются так, что радужка кажется огромной.

Секунду он не дышит. Вообще. Я как врач почти готова проверить его пульс.

А потом его лицо искажается.

В нем смешивается такой шквал эмоций, что описать это невозможно.

Это шок, это абсолютное, оглушительное недоверие, это невероятная радость, пробивающаяся сквозь слезы, которые внезапно появляются в его глазах.