Он хмыкнул.

- Горячая ванна? Два серебряных.

Два серебряных! Это было две сотни медяков! Сорок таких ночей, как моя! У меня в горле пересохло. Это было грабежом средь бела дня. Но я посмотрела на свои грязные ногти, на пятно неизвестного происхождения на рукаве рубашки, и решимость во мне окрепла.

- Хорошо, – прошептала я, снова доставая свою злополучную сумочку. Я отсчитала две серебряные монеты. Они уходили из моих рук с таким щемящим чувством утраты, будто я отдавала частицу собственной души.

Хозяин, казалось, был слегка удивлен моей готовностью платить. Он взял деньги и крикнул:

– Ведж! Горячая вода для барышни! Полную бочку!

Через полчаса я сидела в деревянной бочке, стоявшей в крошечной, пропахшей плесенью каморке за кухней. Вода была не то чтобы очень горячей, скорее очень теплой, но после трех дней дороги и ночи на холодной земле это ощущалось как блаженство нирваны. Я смывала с себя грязь, пот и страх. Каждая крупинка отсохшей земли, уплывавшая с моей кожи, была крупицей прошлой жизни.

Я сидела в воде, пока она не начала остывать, и чувствовала, как моральное и физическое напряжение постепенно отпускает. Деньги были потрачены. Возможно, неразумно. Но когда я вышла из бочки и вытерлась грубым, но чистым полотенцем, которое выдал Ведж, я почувствовала себя не безродной беглянкой, а… человеком. Усталым, напуганным, но человеком, а не загнанным зверем.

Надев чистое (относительно) нижнее белье и завернувшись в свою накидку, я вернулась в свою каморку. Грязное платье я повесила на спинку табурета, надеясь, что за ночь оно хоть немного проветрится. Завтра мне предстояло выйти в город и найти что-то получше. И выглядеть мне нужно было… прилично. Или, по крайней мере, не как обитатель помойки.

Лежа на скрипучей кровати и глядя в темноту на тусклый квадратик слухового окошка, я считала свои оставшиеся деньги. Потратилась я уже прилично. Надо было искать работу. И жилье подешевле. Или, может, ту самую лавку, о которой я мечтала? Но для этого нужны были деньги на аренду, на товар… Голова шла кругом.

Но несмотря на страх и неуверенность, на душе было странно спокойно. Я была здесь. В городе. Я была чистой. И завтра будет новый день. Первый день моей новой, настоящей жизни. А пока я закрыла глаза и, впервые за долгое время, уснула крепким, безмятежным сном, не просыпаясь от каждого шороха.

Утро в «Пьяном Единороге» началось с симфонии храпа, доносившегося сквозь тонкие стены, и запаха подгоревшей каши, который, казалось, впитался в саму древесину этого места. Я проснулась от собственного чихания – пыль с балок над моей головой была похожа на сезонное явление, вроде снегопада, только менее романтичное и вызывающее астму.

Щеколда на двери заскрипела, когда я ее отодвигала, словно предупреждая весь этаж о моем побеге. Спускаясь по скрипучей лестнице, я чувствовала себя чуть более человеком и чуть менее загнанным зверем. Ночлег, пусть и в каморке, и горячая ванна сделали свое дело – я была отдохнувшей, чистой и… чертовски голодной. Но тратить деньги на завтрак здесь я не собиралась. Экономия, дорогая моя, экономия.

Хозяин заведения стоял на том же месте, будто декорация, без которой гостиница развалилась бы. Он что-то жевал, глядя в пространство.

- Сдаю ключ, – сказала я, кладя на стойку грубый железный ключ.

Он медленно перевел на меня взгляд, проглотил.

- Что, не понравилось? – усмехнулся он. – Могу предложить номер с тараканами побойчее. Веселее будет.

- Спасибо, я пока воздержусь от дополнительных сожителей, – буркнула я и, не дожидаясь ответа, вышла на улицу, хлопнув дверью.

Воздух снаружи, несмотря на всю свою сомнительную чистоту, показался мне нектаром после атмосферы «Единорога». Стояла ранняя осень. Утро было прохладным, но солнце, пробивавшееся сквозь дымку и крыши домов, обещало день относительно теплый. Я помнила эти холодные ночи в пути и мысленно поблагодарила себя за то, что не сэкономила на ванне, которая согрела мое прозябшее тело.

Я решила двигаться вглубь города, туда, где, по моей логике, должны были быть лучшие районы и, следовательно, больше возможностей. Мой путь был похож на движение по эволюционной лестнице – от амебы к человеку. Чем дальше я уходила от окраины, тем шире и чище становились улицы. Грязь под ногами сменилась аккуратной брусчаткой, кривые лачуги – на каменные дома с резными фасадами и цветами на подоконниках. Исчезли подозрительные личности из подворотен, их сменили горничные с корзинками, служанки и даже пара господ, важно вышагивающих по своим делам. Я чувствовала себя нищенкой, забредшей на королевский прием, и невольно подтянула свой узелок и поправила платье, которое, увы, даже после вчерашних усилий выглядело так, будто в нем ночевала вся дорожная пыль королевства.

И вот я вышла на нее. Улицу, которая, казалось, состояла из одних только магазинов. Она не просто сверкала – она сияла, переливалась и благоухала. Витрины! О, эти витрины! В одной мерцали украшения из золота и серебра, в другой были разложены ткани таких цветов и фактур, что у меня перехватило дыхание – бархат, глубокий, как ночь, шелк, струящийся, как вода, кружева, воздушные, как паутина. А запахи! Из дверей булочной вырывался теплый, сдобный дух свежего хлеба и корицы, смешиваясь с ароматом кофе из соседнего заведения – напитка, о котором я в этом теле, кажется, успела позабыть, но моя душа узнала его мгновенно. Пахло дорого, богато и беззаботно. Пахло жизнью, которой у меня никогда не было.

Я зазевалась, как провинциалка на своем первом параде. Шла, рот открыв, зыркая глазами по сторонам, полностью погруженная в этот калейдоскоп роскоши. Я забыла о своей миссии, о деньгах, о страхе. Я просто смотрела и вдыхала эту новую, головокружительную реальность.

Именно поэтому я не заметила его.

Налетела на что-то твердое и высокое, как скала. Мой узелок выскользнул из рук и шлепнулся на мостовую, а я сама, отлетев на шаг, едва удержалась на ногах, схватившись за… за рукав чьего-то дорогого, темно-серого плаща.

- Ой! Простите! – выпалила я, опомнившись.

Передо мной стоял мужчина. Высокий, стройный, лет, на мой взгляд, около тридцати. У него были темные, почти черные волосы, собранные у затылка в небрежный хвост, и резкие, четкие черты лица. Но больше всего меня поразили его глаза – серые, холодные, как зимнее небо, и в них читалось такое глубокое, почти физическое раздражение, что мне стало не по себе. Он смотрел на меня так, будто я была особенно назойливым насекомым, посмевшим прервать его величественный путь.

- Вы всегда так невнимательно передвигаетесь по городу? – произнес он. Голос у него был низким, бархатным, но каждый звук был отточен, как лезвие, и обдавал ледяным презрением.

Мое первоначальное чувство вины мгновенно испарилась, сменившись обидой и досадой.

- Я… я отвлеклась, – попыталась я оправдаться, подбирая свой несчастный узелок. – Витрины…

- Витрины, – повторил он, и в его голосе прозвучала ядовитая насмешка. – Да, они, безусловно, достойны того, чтобы из-за них устраивать столкновения с пешеходами. Позвольте пройти.

Он не сделал ни шага, продолжая смотреть на меня сверху вниз, ожидая, что я уберусь с его дороги. В его позе, во взгляде, в каждом мускуле читалось одно: «Посторонись, плебейка».

Жаркая волна гнева прилила к моим щекам. Внутри закипела та самая, знакомая по прошлой жизни, ярость – ярость унижаемой женщины. Но здесь, на улице, в теле восемнадцатилетней девушки, я не могла ничего сказать. Я просто отпрыгнула в сторону, как испуганная мышь.

Он прошел мимо, даже не кивнув, плащ развевался за его спиной. Я стояла и смотрела ему вслед, чувствуя, как по моим щекам разливается краска стыда и злости. Какой наглец! Какое высокомерие! «Позвольте пройти»… Да я бы в своей прошлой жизни, с моим-то опытом, устроила ему такую лекцию о манерах…

Но лекцию читать было уже некому. Он скрылся в толпе, а я осталась стоять с комом обиды в горле и своим жалким узелком в руках. Вся радость от прогулки по красивой улице куда-то испарилась. Этот человек одним своим взглядом сумел напомнить мне, кто я есть на самом деле – замарашка с окраины, не имеющая права даже заслонять собой вид на витрины.