Первыми стали подходить простые горожане, привлеченные запахом выпечки и необычным зрелищем. Потом появились несколько хорошо одетых дам с любопытством в глазах. Кай, исполняя роль церемониймейстера, встречал гостей, обмениваясь светскими любезностями и незаметно указывая мне на важных персон – того самого летописца, пару известных в городе торговцев, жену советника.

Я стояла у своего столика, улыбаясь до боли в скулах и чувствуя, как подкрадывается паника. Где они? Где эти наемные крикуны? Каждый громкий смех, каждый возглас заставлял меня внутренне сжиматься.

И вот, когда собралось уже порядочное количество народу, а летописец, тщедушный человечек в очках, уже достал свои пергамент и перо, это случилось.

- И что это за балаган? – раздался громкий, сиплый голос с краю толпы. – Цветочница возомнила себя художницей? Да деревяшки продавать решила?

Все замолчали, повернувшись к источнику звука. Там стояли трое мужчин в потертой одежде, с наглыми, недобрыми лицами. Один из них, тот который кричал, презрительно фыркнул.

- Красота, говорите? – вступил второй. – А не красота ли, что дочка от родного отца сбежала? Честь рода опозорила!

В толпе прошел нервный смешок. Я почувствовала, как по щекам разливается краска. Кай сделал шаг вперед, его лицо стало ледяным, но я схватила его за рукав. Драка была именно тем, чего они хотели.

- Игрушки! – завыл третий. – Вам бы детей своих заводить, а не зверушек деревянных лепить! Хотя нельзя вам своих детей! А то, глядишь, и их травить начнете, как ту няньку!

Последняя фраза ударила точно в цель. У меня перехватило дыхание. Они знали. Они знали самое страшное и не постеснялись этим воспользоваться. В толпе прошел гул. Люди перешептывались, бросая на меня испуганные или осуждающие взгляды. Победа Герцога Ленстера казалась неминуемой.

И тут я поняла, что должна сделать. Не оправдываться. Не кричать в ответ. Я закрыла глаза на секунду, отгородившись от враждебных взглядов и злых слов. Я обратилась внутрь себя, к тому самому тихому, теплому источнику, что питал мои цветы. Я думала не о защите, не о мести. Я думала о том, ради чего все это затевалось. О простой радости. О красоте, которая нужна каждому, независимо от титулов и прошлого. Я посылала этот образ, это чувство – не в словах, а чистым, сконцентрированным намерением – в окружающее меня пространство, в людей, в воздух, в свои творения.

Я открыла глаза. И увидела, как на столе деревянный зайчик словно дрогнул. Потом медвежонок почесал за ухом. Не по-настоящему, конечно, это было игрой света и тени, но… иллюзия была поразительной. Лисенок, казалось, вильнул хвостом.

В толпе кто-то ахнул. Шепотки и пересуды сменились изумленными возгласами.

- Смотрите! Они будто живые!

- Колдовство…

- Какая красота!

А потом раздался первый чистый, звонкий свист. Потом второй, третий. Кай тем временем успел раздать свистульки нескольким детям, стоявшим с родителями. Детский смех, веселые трели, напоминающие пение птиц, заполнили воздух, сметая злобный гул. Один малыш, подув в свистульку-птичку, радостно закричал: «Смотри, мама, она поет!»

Наемные крикуны попытались перекричать этот хаос, но их голоса потонули в общем веселье. Люди, забыв о скандале, толпились вокруг стола, разглядывая открытки, умиляясь игрушкам, которые под лучами солнца и в силу массового внушения действительно казались ожившими.

Летописец, забыв о своей летописи, с восторгом рассматривал открытку с котенком и бабочкой, бормоча что-то о «новом витке в искусстве малых форм». Жена советника, дама со строгим лицом, нежно улыбалась, держа в руках фигурку лисенка.

Атака была отбита. Не силой, не угрозами, а тем, против чего у Герцога Ленстера не было оружия – искренней, простой радостью и верой в свое дело.

Крикуны, видя полный провал своей миссии, беспомощно постояли еще минуту и, пробормотав проклятия, растворились в толпе.

Ко мне подошла одна из дам, та, что пришла из простого любопытства.

- Дорогая, – сказала она тепло, – это восхитительно. Я возьму набор открыток для своей дочери и этого медвежонка для внука. Вы не представляете, какую радость вы несете в этот мир.

Ее слова, простые и искренние, стали для меня лучшей наградой. Я смотрела на оживленную толпу, на сияющее лицо Лоры, раздающей пироги, на довольную улыбку Марты, на Кая, который, поймав мой взгляд, подмигнул мне с тем самым, редким выражением безмерной гордости на лице.

Мы выиграли этот раунд. Не уничтожив врага, а доказав свою правоту тем, что было важнее всего – любовью к своему делу и умением делиться этой любовью с другими. И глядя на улыбающиеся лица людей, держащих в руках частичку моего «Сада», я понимала – это была самая важная победа из всех возможных.

Три дня, прошедшие после презентации, ощущались как густой, сладкий мед после горького лекарства. Лавка «Сад Вайды» превратилась из тихого убежища в место паломничества. Теперь сюда приходили не только за цветами, но и за «теми самыми открытками» и «волшебными зверюшками». Казалось, весь город решил лично убедиться в чуде, слухи о котором разнеслись со скоростью весеннего ветра.

Я едва успевала упаковывать покупки, принимать комплименты и отбиваться от расспросов о «секрете оживающих игрушек». Открытки, к моему и Каевому удивлению, разлетелись в первую же неделю, и гравер, вдохновленный успехом, уже работал над новым тиражом. Деревянные фигурки Генри тоже не залеживались – их раскупали как изысканные безделушки для детей и даже для взрослых, находивших в них некое «умиротворяющее очарование».

Успех был ошеломляющим, финансово – более чем стабильным, и морально – исцеляющим. Каждый одобрительный взгляд, каждая улыбка покупателя были кирпичиком в стене, которую я выстраивала против тени своего прошлого. Даже Лидия внутри меня, обычно скептически настроенная, начала оттаивать, с удовольствием подсчитывая выручку и строя планы по расширению ассортимента. «Могла бы и в прошлой жизни попробовать, – ворчала она мысленно, – но нет, все цветы да цветы...»

Кай стал не просто моей эмоциональной опорой, а полноправным партнером. Он взял на себя все переговоры с поставщиками бумаги и краски, вел учет заказов и с присущей ему дотошностью выстраивал стратегию нашего маленького «имперского» роста. По вечерам, когда лавка пустела, мы сидели за столом, заваленным эскизами и счетами, пили чай и строили планы. Мы говорили о том, чтобы нанять помощницу, ведь я физически не справлялась с возросшим потоком клиентов. Мы мечтали вслух о той самой теплице в глубине двора, где можно было бы выращивать цветы круглый год. В этих разговорах не было страха, только радостное, уверенное планирование будущего.

Однажды утром, разбирая почту – а теперь мне, как владелице известного заведения, начали приносить письма – я наткнулась на конверт из плотной, дорогой бумаги с оттиском герба, который мне был слишком хорошо знаком. Герб дома Ленстер. Руки задрожали, и сладкое ощущение успеха мгновенно испарилось, сменившись леденящим душу предчувствием.

- Кай, – позвала я, и голос мой предательски дрогнул.

Он подошел, взглянул на конверт и нахмурился.

- Хочешь, я прочту? – предложил он мягко.

Я покачала головой. Бегать от этого было бесполезно. Конверт был вскрыт аккуратным движением ножа для бумаги. Внутри лежал единственный лист, исписанный острым, энергичным почерком моей «матушки».

«Дорогая дочь, – начиналось письмо, и это обращение уже заставило меня скривиться. – До нас дошли вести о твоих… коммерческих успехах. Позволь поздравить. Разумеется, мы не одобряем метод, которым ты их добилась, выставив на посмешище собственную семью. Однако, признаем, упорство и находчивость – качества, достойные уважения. Скандал, устроенный тобой, нанес урон репутации нашего Дома. Но всякий урон можно возместить. Ты доказала, что обладаешь деловой хваткой. Отец считает, что подобный талант не должен пропадать впустую. Он готов предложить тебе сделку. Вернись в лоно семьи, и мы найдем тебе… подобающее применение твоим способностям. Ты получишь статус, защиту и возможности, о которых твоя лавочка не может и мечтать. Подумай. Не отвечай сгоряча. Твой отец не привык, чтобы его предложения игнорировали.