В лавке воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине и моим прерывистым дыханием. Я стояла, дрожа от перенесенного унижения и выплеска адреналина.

Кай первым нарушил молчание. Он подошел ко мне.

- Прости, – тихо сказал он. – Я должен был быть рядом. Я чувствовал, что что-то не так, но… моя собственная глупая гордость мешала мне прийти.

- И все же, ты пришел, – выдохнула я, и слезы, наконец, покатились по моим щекам. – Ты пришел, когда это было нужно.

Он не стал ничего говорить. Он просто обнял меня, прижал к своей груди, и я почувствовала, как дрожь постепенно уходит, сменяясь долгожданным чувством безопасности. Его пальцы вновь обрели прежнюю нежность, вновь гладили мои волосы.

- Он твой брат, – прошептала я, уткнувшись лицом в его плечо. – Он что, специально…?

- Да, – коротко ответил Кай. – Это классический ход моего отца. Подослать Джулиана, чтобы проверить тебя на «профпригодность». Убедиться, что ты – охотница за состоянием, которая сбежит при первой же возможности с кем-то более молодым, богатым и не обремененным моим «бунтарским» прошлым.

- Но почему он был так настойчив? – спросила я, отстраняясь и смотря ему в лицо. – Это же было… пугающе.

Кай вздохнул, его лицо снова стало серьезным.

- Потому что ты ему понравилась. По-настоящему. И это делает ситуацию еще хуже. Теперь для отца ты не просто угроза моей «независимости», ты – желанный приз, который ускользает из рук его любимого сына. Он не оставит это просто так.

Мы стояли в центре лавки, среди цветов, и снаружи, сквозь окно, на нас падал холодный зимний свет. Буря миновала, но я знала – это была лишь передышка. Настоящая буря, буря интриг, предрассудков и старой вражды, только начиналась. Но сейчас, в его объятиях, я была готова встретить ее. Потому что наконец-то мы снова были вместе. И никакой Лиан, никакой герцог-отец не могли отнять у меня это чувство – чувство дома, который я, наконец, обрела.

Последующие дни принесли долгожданную оттепель не только за окном, где на крышах начал таять снег, обнажая темный сланец, сугробы на улицах осели, став рыхлыми и зернистыми, но и в отношениях между мной и Каем. Инцидент с Лианом словно встряхнул его, заставив отбросить в сторону сомнения и обиды. Он больше не держал дистанцию. Его прикосновения снова стали уверенными, взгляд – открытым, а в наших вечерних беседах исчезла та тягостная пауза, что висела между нами прежде.

Он проводил у меня почти все свободное время, помогая с мелкими делами по лавке или просто читая вслух какую-нибудь книгу, пока я возилась с растениями. Однажды он притащил старый, потрепанный эскизный альбом и карандаши.

- Тебе нужно начать планировать свой сад, – заявил он, усаживаясь за стол. – Не в голове, а на бумаге. Так нагляднее.

Мы с ним, склонившись над листом, как два заговорщика, вырисовывали будущие грядки, дорожки, место для теплицы. Он оказался на удивление талантливым рисовальщиком с точным глазомером. Его эскизы были не просто чертежами, а почти произведениями искусства, где каждый будущий куст розы был прорисован с ботанической точностью. В процессе мы спорили, смеялись, и я ловила себя на том, что впервые за долгое время чувствую себя по-настоящему легко и счастливо.

Именно в один из таких вечеров, когда мы сидели на полу перед камином, разложив вокруг себя эскизы, а за окном таял снег, я наконец-то собралась с духом. Комфортная тишина, тепло огня и его близость дали мне ту самую опору, которой мне не хватало.

- Кай, – тихо начала я, глядя на язычки пламени, а не на него. – Ты был прав. Я скрываю от тебя кое-что. Не потому, что не доверяю, а потому, что… боюсь.

Он не перебил, не замер с раскрытым ртом, а просто положил свою руку поверх моей, молча давая понять, что слушает.

- Ты говорил, что видишь в моих глазах опыт, не свойственный восемнадцатилетней девушке, – продолжила я, с трудом подбирая слова. – Это… это потому, что я не совсем та, кем кажусь. Моя душа… она старше. Гораздо старше.

Я рассказала ему. Не все, не с самого начала, а с того момента, как очнулась в теле Вайды. Я описала ему свой ужас, свое отчаяние, свою прошлую жизнь – жизнь Лидии Ивановой, одинокой, уставшей женщины, проработавшей всю жизнь флористом и мечтавшей о тихом уголке. Я рассказала о своем побеге, о дороге в город, о первых днях в «Пьяном Единороге». Я говорила, спотыкаясь, путаясь, и он слушал, не проронив ни слова, лишь его пальцы время от времени слегка сжимали мою руку.

Когда я закончила, в лавке стояла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев. Я боялась поднять на него глаза, боялась увидеть отторжение, страх, недоверие.

- Вот почему, – наконец произнес он, и его голос был задумчивым, но спокойным. – Вот откуда эта мудрость в твоих суждениях, эта практичность и… эта грусть, которую ты иногда не можешь скрыть. Ты прожила немалую жизнь.

Я кивнула, все еще не в силах посмотреть на него.

- Ты… ты не думаешь, что я сошла с ума?

Он мягко заставил меня повернуться к себе, и его серые глаза были полны не ужаса, а того самого, глубокого понимания, которое я в них так часто видела.

- Вайда… или Лидия? – спросил он тихо.

- Для тебя – Вайда, – выдохнула я. – Это мое имя теперь. Это моя жизнь.

- Тогда, Вайда, – он улыбнулся, и это была самая добрая улыбка, что я когда-либо видела на его лице. – В мире, где существует магия, где я могу читать прошлое предметов, а ты – говорить с растениями, твоя история кажется мне не безумием, а… еще одним чудом. Сложным, странным, но чудом. Ты не сошла с ума. Ты получила второй шанс. И, я надеюсь, что являюсь частью этого шанса.

Облегчение, хлынувшее на меня, было таким мощным, что я едва не расплакалась. Он принял меня. Он не испугался, не оттолкнул. Он понял.

Мы просидели так еще долго, и я рассказывала ему о своем мире – о машинах, электричестве, телефонах, о демократии и правах женщин. Он слушал, широко раскрыв глаза, задавая вопросы, и его изумление было таким искренним, что мне стало почти весело. Было невероятно приятно наконец-то сбросить с себя этот груз и разделить с кем-то все печали и радости.

На следующее утро я проснулась с ощущением невероятной легкости, словно меня освободили от кандалов, которые я носила все эти месяцы. Лавка сияла чистотой, цветы пахли особенно ярко, и даже хмурое февральское небо за окном не могло испортить моего настроения.

Я открыла лавку, насвистывая под нос, и принялась за работу. Примерно через час дверной колокольчик тихо звякнул. На пороге стояла пожилая женщина в простом, но опрятном платье и теплой шали. Ее лицо было бледным и осунувшимся, а в глазах стояла такая бездонная печаль, что моя улыбка мгновенно сошла с лица.

- Леди Вайда? – тихо спросила она.

- Да, – ответила я, подходя ближе. – Чем могу вам помочь?

- Меня зовут Илдрис, – сказала она, и ее пальцы нервно теребили край шали. – Я… я была горничной в поместье Ленстер. Я служила там много лет. Я… я пришла предупредить вас.

Холодная рука сжала мое сердце.

- Предупредить?

Женщина оглянулась, словно боясь, что за ней следят, и понизила голос до шепота.

- Герцог… он в ярости. Отказ лорда Кая и ваш… скандал с молодым лордом Лианом, о котором ему донесли… Он не оставит это так. Он намерен уничтожить ваш бизнес. Он нанял людей. Они придут сегодня. Будьте осторожны.

Сказав это, она быстро развернулась и почти выбежала из лавки, растворившись в утреннем потоке людей на улице.

Я осталась стоять на месте, и легкое, солнечное настроение моментально испарилось, сменяясь леденящим душу предчувствием беды. Тень от поместья Ленстер, от которой я бежала, наконец-то настигла меня. И она была гораздо длиннее и страшнее, чем я могла предположить.

Предупреждение бывшей горничной повисло в воздухе моей лавки тяжелым, ядовитым облаком. Слова «уничтожить ваш бизнес» отдавались в ушах навязчивым, зловещим эхом. Легкость и ощущение освобождения, испытанные накануне, мгновенно испарились, сменяясь холодной, цепкой тревогой. Герцог Ленстер не просто злился. Он переходил к активным действиям.