— Про твою красоту знаю, нагляделась. — Ксана капризно надула губы. — Что еще скажешь?
— Наш спор, поди, сто лет идет. И не надоело тебе? — Парфен застегнул куртку на все пуговицы. По необжитому еще пролету стекольного корпуса гуляли сквозняки, завивали пыль. — Ты меня никак понять не хочешь, я — тебя.
— Замечаю: не больно-то разбогател со своей красотой. Второй месяц одну и ту же сорочку носишь… немодная, застиранная. Разве это жизнь? Ты — человек известный, только ценят мастера плоховато.
— И про богатство не стоит. Это — штука сложная, малопонятная. В чем оно, знаешь? — Видя, как задергалось у Ксаны правое веко, положил тяжелую руку на ее плечо. — Не волнуйся. Хочешь, мудрый стишок прочитаю.
— Ты? Стишок? Ну и уморил. В стихах я тоже плохо разбираюсь. А тут услышала, понравилось: в любви все возрасты… проворны. Здорово сказано?
— Да цыц ты! — Парфен слегка осерчал. Очень не любил праздной болтовни, как и бесцельной траты времени. Стихи ли, музыка ли, по его разумению, должны давать таинственный ключ к разгадке, помогать приоткрывать доселе неизведанное, а она балагурит, швыряется словами. — Стихи эти запали в душу, жгут где-то вот тут, под сердцем.
— Ну-ка, прочитай! — Ксана по-новому, непривычно посмотрела на Парфена, и были в ее взгляде изумление, любопытство. — Слушаю.
— Значит так. — Парфен кашлянул, прочищая горло. И, чуть заунывно, наподобие молитвы, прочел:
И я молюсь — о, русская земля! —
Не на твои забытые иконы,
Молюсь на лик священного Кремля
И на его таинственные звоны.
— Вот так, — Парфен вытер тыльной стороной ладони мгновенно вспотевший лоб.
— Прости, Парфен, только я ничегошеньки не уяснила. Плохо, когда есть, что слушать, да нечего кушать. С какой стати ты, Фома неверующий, готов молиться? — Ксана пожала плечами.
— Да ведь эти стихи про нас — про вековечное дело. Прадеды мои в Кремлевскую стену камни клали. Деды Воскресенский собор поднимали, людям на загляденье, раствор на яичном желтке замешивали, а мы… Взгляни, какие печи возводим, стекло будем варить для лучших в стране кинескопов.
— Считаешь, Ксана — мещанка, торгашка, дура дурой. Зря. Я не только в колбасных обрезках, разбираюсь. А ты, как баран, уперся в стену. Разве футеровкой единой жив человек. А как быть с человеческим общением, привязанностью, с любовью? Все это не нами придумано, природой.
— А я на иную поделку людскую гляжу и дивлюсь: надо же, у мастера, как и у меня, тоже всего пять пальцев на руке, а он сумел сотворить чудо.
Ксана в сердцах сдернула с головы платочек:
— Твои драгоценности наперечет знаю — где какой кирпич, где какой осколочек.
— Опять… у попа была собака… — Парфен сплюнул. И, не попрощавшись, полез вверх по стальным ступеням, еще не успевшим заблестеть от множества подошв…
Ксана постояла немного. Задрав голову, следила за Парфеном. Подождала, пока он скроется в черном проеме стеклоплавильной печи. Сказала вслух с болью в голосе:
— Господи! За что ты лишил хорошего человека разума? Печи, борова, трубы, колошники — одно у Парфена на уме. Не нужны ему ни ухоженность, ни женская ласка. Говорят, путь к сердцу мужчины лежит через желудок, а этот… Каков Савва — такова и слава. Пусть один дичится. — Спохватилась, сложила в портфель остатки еды, предварительно завернув бутерброды в целлофановый кулек, поспешила к выходу из цеха.
* * *
Виктор вышел из дома, прошагал по асфальтированной дорожке и остановился. Ярко светило весеннее солнце, над ближней березовой рощей синела легкая дымка, а над их домом, над поселком падал крупными хлопьями снег, мягко устилал мокрую землю, сразу таял. Это было очень красиво: солнце, легкая дымка на фоне смутно белеющих стволов берез, пушистый снег. И возвышающийся впереди завод.
Там, на японских островах, мечтал о приезде домой, как о чуде, а вернулся… После смерти Кирьяна Потаповича сильно сдала и прабабушка. Глядишь на нее и не узнаешь прежнюю неунываку Пелагею Федоровну. Да что там ни говори — восемь десятков с хвостиком — года солидные. Гости пришли в первый день, тоже разговор никак не клеился. Максименков косо посматривал, хмурил брови. Лидия так за весь вечер и не подняла головы. Виктор видел только каштановый завиток на ее высоком лбу. Ксана, Парфен и Матвей вели себя странно, перебрасывались отрывочными фразами, подкалывали друг дружку.
Зато здесь, на поселковой улице, молодая весна открыто боролась с зимой — снег и солнце, льдистые озерца в низинках и черные оспины земли, освободившейся от снежного покрова. Шла борьба с заранее известным победителем — молодое всегда в конечном итоге побеждает старое. «Весна — молодая, я — молодой!» — весело подумал Виктор.
Приподнятое настроение не покидало Виктора, когда он шел по заводской аллее мимо бронзового памятника деду и бабушке. Привычно приостановился, кивнул им, дескать, все в полном порядке. Бодро прошагал вдоль каменной ограды, мимо клуба к зеленому двухэтажному зданию заводского комитета профсоюза. Завкому давно бы выделили добротное помещение на территории, но Николай Николаевич воспротивился: «Люди за десятилетия привыкли к этому месту, по-свойски зовут его «зеленым домом».
Виктор поднялся по узкой скрипучей лестнице на второй этаж, прошел тесным коридором к председательскому кабинету. Невольно улыбнулся: дверь в кабинет, как всегда, открыта настежь.
Николай Николаевич ждал Виктора. Усадил рядом, помолчал, давая возможность парню прийти в себя, осмотреться. Планы работы различных комиссий, плакаты передового опыта, все это было знакомым. Виктор обратил внимание на кипу бумаг, лежащих на столе, — номера многотиражной газеты, старые фотографии, пожелтевшие листы. Взял один из листочков. Прочитал:
«Из истории завода. 3 октября 1933 года на заводе вышел первый номер многотиражной газеты. В нем под заголовком «Утерли нос немцам» инженер Хованский писал: «В 1931 году немецкий профессор Эккер утверждал в «Стеклотехнических известиях» Германии, что получить на ванных печах стекло такого же качества, как на горшковых, невозможно. Наш завод впервые в СССР блестяще освоил процесс варки стекла в ванных печах. Это дало возможность получить субсидию на постройку второй такой печи на заводе».
— Вот, почитай! — Николай Николаевич протянул Виктору том в коричневом переплете, открыл на нужной странице. — Это для тебя припас. — Из доклада Ленина на VIII Всероссийском съезде Советов.
«Когда появляются большие планы, на много лет рассчитанные, находятся нередко скептики, которые говорят: где уж там нам на много лет рассчитывать, дай бог сделать и то, что нужно сейчас, — прочитал Виктор, — товарищи, нужно уметь соединять и то и другое; нельзя работать, не имея плана, рассчитанного на длительный период и на серьезный успех…»
— Многозначительное начало, — улыбнулся Виктор, возвращая книгу, — жду продолжения.
— Я много думал о нашей организации труда, — раздумчиво произнес Николай Николаевич, — о взаимовыручке смежников, нафантазировал — страсть. Хотел тебе кое-что предложить.
Без стука вошла в кабинет профгрупорг Валентина Савельева. Виктор знал эту молодую, всегда беспокойную женщину. Кивнула председателю и Виктору, прямо с порога «взяла быка за рога».
— Николай Николаевич, когда мы положим конец бесхозяйственности? — и, не давая возможности вставить хоть слово председателю, горячо продолжала. — Конвейер то пустует, то забит, смежники не успевают выбирать стеклооболочки на алюминирование. Вы же прекрасно знаете, когда конвейер забит, это на сорок минут в смену задерживает работу.
— Валя, когда у вас сменно-встречное собрание?
— Завтра.
— Хорошо. Завтра я к вам приду. Сообща разберемся. А сейчас пойди на участок и помоги девчатам укладывать колбы.
