Ахмет, ругаясь на чем свет стоит, бегал по футеровочной площадке, искал Заварзина. Семен слышал голос дружка, но не отзывался. Он махнул на все рукой, поднялся на самую высокую отметку цеха. Притаился возле ящиков с инструментами, стал смотреть вниз. Конверторная площадка — как на ладони, просматривается насквозь от южных ворот миксерного отделения, откуда привозят в цех жидкий чугун, до склада слябов. Вчера получил весточку из деревни. Мать пишет, что осенью Олюшка — невеста Семена — обещает приехать в гости. «Сеня-то, грит, сулил покатать меня на кране…» — «Заврался твой Сеня», — досадуя на самого себя, думал Заварзин. Стыдно было признаться, вот и брехал мамане и девчонке своей. Правда, когда-то и он сидел у рычагов управления… Сколько лет прошло, а тот день — перед глазами. Первая смена. Поначалу в кабине крана отвечал на придирчивые вопросы настырной Дуси Агафоновой — механика первого класса. Потом ему вручили бирки управления краном. Дербенев, похлопав по плечу, сказал: «Плавка с утяжеленными ковшами. Подведешь — пеняй на себя».

Разве забудешь счастливый миг — он остался один на высоте. «Плавку сливать!» — скомандовал мастер. Там, на земле, десятки раз слышал эту ничем не примечательную команду, а тут — совсем другое дело. На высоте страшновато. Внизу огненная лава, гудящая, звенящая. Казалось, воздух и тот дрожит от напряжения. Кипящий шлак выплескивается из горловины, разбрасывая по площадке желтые стальные блины.

Какая была жизнь! Да, он мог бы и сегодня работать на высоте. Будь трижды неладен тот злосчастный день! Хоть убей, не помнит, кто надоумил обмыть начало трудовой биографии. Надо, значит, надо. Взял в соседнем киоске два «огнетушителя» — полтора литра красного, пристроились с дружками под лестницей. Сначала окунули в алюминиевую кружку «корочки», потом и сами кирнули. А через полчаса Дербенев за шиворот выволок его на свет божий.

Отстранили от работы, перевели в печники-футеровщики на три месяца, а добраться до своего законного места не может Семен уже пять с лишним лет. «Эх, Дербень, Дербень! — мстительно думает Семен Заварзин, — раскусил я твою «героическую философию». Мы болтики в твоей машине, заел один — на помойку, второй ввинтил. Ни о ком не сожалеешь. Говорят, одну рыбалку и любишь. Да и то, наверное, когда рыбу ловишь, вода у тебя не кругами, а прямоугольниками расходится…»

— Семен Заварзин! — прогремел над цехом голос Владыкина, усиленный динамиком. — Немедленно явитесь на футеровочную площадку!

Заварзин досадливо крякнул. И не потому, что позвали на место. Крановщик разозлил: резко рванул ковш о металлом, и на площадку плеснул «козелок» килограммов на двести. Кинулись врассыпную сталевары. Кран проплыл мимо Заварзина, обдал жаром. «Вот таких бы гнать надо. А меня за что?..»

— Дарагой! — кинулся к Семену Ахмет, потрясая какой-то бумажкой. — Где ты пропадал? Извещение к посылке, видишь? Какой папа, а? Вино есть, фрукта есть! Сегодня кушаем!

Ахмет частенько получает с Кавказа посылки.

— Заварзин! — Владыкин чуть не сбил Семена с ног.

— Ну?

— Где шляешься?

— Справку представить? — Заварзин даже не глядел на бригадира. — Отлучиться нельзя, что ли?

— В ноль часов останавливаем третий.

— А мне что! Останавливаем, так останавливаем. Сутки наши.

— Ломать будем утром! — Видя, как округлились глаза Заварзина, торопливо добавил. — Начальство вдвойне платит за спецзадание.

— Увы, — Заварзин глянул в сторону Ахмета, который делал какие-то знаки, — вечер занят и ночь. Культуру повышаем.

— Ребята, нужно выйти в ночь, — многозначительно проговорил Владыкин.

— Слушай, начальник, зачем крычат? У меня вся рука в ожогах! — Ахмет протянул руки-коротышки. — Кирпич горячий будет, как бешеный собака!

— Серега, — примирительно сказал Заварзин, — всегда печка сутки остывала. Что еще придумал?

— Идея! — Владыкин прищурился. Знал: Заварзин наверняка клюнет на этот крючок. И не ошибся.

— А как насчет грошей? Точно вдвойне платят?

— Неужто всю жизнь на рубли переводишь?

— Не я один, — притворно всплеснул руками Заварзин. — И все-таки как же с оплатой?

— Идея подтвердится — будет полный порядок, — подыграл Владыкин.

— Вы слышали, хлопцы? — обратился Заварзин к ребятам. Ахмет мазнул рукой по усам.

— Маладец, начальник! Рассказывай.

Владыкин замешкался. Не рановато ли выдавать одну из давних своих задумок?

— Где быстрей прогорает футеровка?

— В пазах, меж рядами, — сообразил Заварзин.

— А если класть футеровку без швов?

— Как это? — Заварзин вытянул шею. — Цельным куском?

— А вот так! — Владыкин быстро набросал фигурку из кирпичиков. — Первый ряд как обычно. Второй — начнем с полкирпичика. Третий — опять обычный.

Заварзин выпрямился, сверху вниз посмотрел на бригадира, озабоченно поскреб подбородок, что-то смущало его.

— Может, по старинке? Кирпич на кирпич — гони, бабка, магарыч?.. — И, чуть помедлив, добавил: — Лады, пусть по-твоему. Только, может, не все нутро, а днище. Поглядим, что получится.

— Что ж, — Владыкин посмотрел на часы, — согласен! Проследи за доставкой огнеупора, проверь штангу. К двадцати трем всем быть в сборе! Ясно?

— А я посылку получил! — Ахмет показал Владыкину извещение. — Фрукты и вино!

— Покажи!

Ахмет доверчиво подал квитанцию. Владыкин аккуратно сложил ее пополам, спрятал в карман.

— Завтра отдам. И сам с тобой выпью. Сегодня нельзя…

— Зачем? Отдай бумагу. Я тебя не приглашаю, слышишь, начальник?

Владыкин шутливо помахал рукой Ахмету и ушел.

Директор завода подробно и с пристрастием анализировал работу конверторного цеха. Разбирал упущения бригад и операторов установок непрерывной разливки стали. Винюков любил удивлять подчиненных знанием фамилий подручных, горновых, машинистов. Обычно Радин слушал Винюкова с плохо скрытым раздражением. Нечего снисходить до подручных. Сегодня смутная тревога овладела Радиным. Волновала и предстоящая остановка конвертора, и тон директора. Доложит Будько директору про вентиляторы — греха не оберешься. Обвинят в анархии, самоуправстве.

Секретарь парткома, сидевший рядом с Винюковым, кашлянул, пытаясь привлечь внимание директора, показал на часы, мол, время заканчивать оперативку. Винюков понял и, вскинув седеющую голову, сказал, обращаясь к Радину:

— Время, Анатолий Тимофеевич, подгоняет. Видите? — показал на пухлую папку. — Телеграммы! Крики о помощи! Срывается поставка металла! Срывается производство! С нетерпением ждем металл для автолиста! Срываете! Срываете!.. Словом, я предупреждаю вас лично, Радин, — быстрее осваивайте оборудование. Никакой отсебятины.

— Вы имеете в виду эксперимент с ковшами? — вставил Радин.

Винюков не ответил. Резко отодвинул папку.

— Кстати, когда третий конвертор останавливаете на перефутеровку?

Радин на мгновение замялся, и этого оказалось достаточно, чтобы Винюков кинул еще один камешек в его огород:

— Не знаете? Плохо, очень плохо! Все свободны! Радин, останьтесь! — Винюков долго копался в зеленой папке, подождал, когда все выйдут. — Пожалуйста, поближе. Тут такое дело… Личное. — Вынул из папки какую-то репродукцию. Лицо сразу смягчилось, стало виноватым, добрым. — Случайно, не знаете, кто автор?

— Вы коллекционируете картины? — удивился Радин.

— Где там! — отмахнулся Винюков. — Так, блажь.

Радин взял репродукцию, внимательно рассмотрел. Сумеречная набережная, тусклый свет старинных фонарей, черная собака, семенящая по брусчатке мокрой мостовой. На переднем плане женщина ведет за руку мальчика.

— Где вы ее купили?

— Разрешите не отвечать на этот вопрос, — сказал Винюков, — секрет фирмы. Вообще-то, один товарищ уверяет, что это оригинал.

— Вряд ли. Думаю, подделка. Вроде бы под Александра Герымского. Это тот, что писал: художники вечно гонятся за тем, что далеко. И они не отдыхают даже в гробу…