— Представляешь, Заварзин «ура» кричал, словно дите малое, в ладоши хлопал.

— Заварзин? Ну даешь!

— Сам бы ахнул. Пневмоударник, как нож в масло, шел в кладку. С двух сторон подрезали и…

— Ты на себя погляди. Разве так можно? Не двадцать лет, — укоризненно сказал Будько, — без отдыха… Этот цветик-самоцветик любого уморит… Кстати, о чем толковали у тебя дома?

— Обо всем, Тиша, обо всем.

— Про меня спрашивал?

Владыкин устало улыбнулся одними глазами:

— Господи, на кой лях ты ему сдался?

— Возможно. Зато я вчера с директором скрытничал, — наклонившись к самому лицу Владыкина, зашептал Будько. — Недоволен Радиным страсть. Просил докладную подготовить.

— О чем?

— С луны свалился?.. Или шоры на глазах? Наполеоновские планы, не подкрепленные оргработой. Просчеты, ошибки. Взять футеровочное отделение. Люди вынуждены по две смены, без отдыха…

— Каменщиков моих, Тиша, оставил бы ты в покое.

Будько пристально посмотрел на Владыкина, видимо, понял: продолжать разговор в настоящий момент не имеет смысла. И еще он подумал о том, что нужно будет предупредить Михаила, как только вернется из Индии, чтобы не очень-то доверял Владыкину…

Владыкины ждали гостей. Сергей Иванович пристроился в любимом закутке — между книжными полками и письменным столом, что-то чертил на листе ватмана. Анна Владимировна, раскрасневшаяся у плиты, в который раз оглядывала накрытый стол. Кажется, все успела. Можно и отдохнуть. Подсела к мужу. Сегодня она не просто принимала гостей. Был в этом приеме скрытый смысл, Анна Владимировна не могла видеть, что в отношениях Михаила и Сергея проступает холодок. И сегодня Анна Владимировна мечтала сгладить углы, выражаясь языком каменщиков-футеровщиков, — «заделать швы» в отношениях мужа и Михаила Дербенева.

— Какие мировые проблемы решаешь?

— Как тебе сказать, — Владыкин вздохнул, — суета вокруг. Помнишь, рассказывал, как футеровал вперевязку?

— Сутки после отсыпался.

— Двести пятьдесят плавок печь настояла, а футеровка, как новенькая, держится. — Владыкин встал, походил по комнате, думая о своем. Жена недоуменно провожала его глазами: радоваться нужно, а он…

— Выкладывай, Сергей свет Иванович, не таись.

— Да нет, я ничего… — Владыкин постоял, держась за спинку стула, невидящим взором глядя на обильно накрытый стол.

— Понимаю…

— Аннушка, я серьезно. Странно, ведь поставили рекорд стойкости, а никто не замечает, словно так положено. А будь на моем месте Миша Дербенев…

— Кстати, какая кошка между вами пробежала? Я вообще боюсь, что он не придет.

Владыкин промолчал. Анна Владимировна поняла: молчит — не хочет отвечать.

— Любопытно, как себя ведет Радин? — зашла с другого конца Анна Владимировна. — Ты ведь глаза ему открыл.

— Радин? Тоже не пойму толком. Чувствуется, следит за печью, помалкивает, сглазить, что ли, боится. Конечно, вентиляторы — полумеры, по воробьям из пушки. — Помолчал, обдумывая фразу. — Винтовую бы кладку заделать, сердце успокоилось бы.

— От сердца древний рецепт есть.

— Какой?

— Народная мудрость. Орешки, имя им грушицы земляные… те орешки есть сырыми…

— Или топить в горячем вине, — пошутил Владыкин.

— Государственный ты муж! И мудрый к тому ж. — Анна Владимировна потрепала Владыкина по гладко выбритой щеке. — Ого! Стихами заговорила.

— Мудрость моя в твоей голове, — отшутился Владыкин.

— Спасибо! — Анна Владимировна хохотнула и смеха своего не узнала: было в нем что-то давнее, забытое, девичье.

— Что с тобой?

— Вспомнила, как на дежурство ночью ко мне прибегал в аптеку. Сидишь, фантазируешь, чем бы заболеть, чтобы вылечила.

— Заболел… до смерти не вылечусь…

Резкий звонок прервал их разговор.

— Пришли! — Анна Владимировна побежала к двери, на ходу снимая фартук. Распахнула дверь. — А мы вас заждались! Здравствуйте! Милости просим!

— Хинди-руси, бхай, бхай! — загрохотал Дербенев, улыбаясь во весь рот, У него было прекрасное настроение. По-медвежьи обхватил за узкие плечи Анну Владимировну, звонко расцеловал в обе щеки. Обнял Владыкина. — Наконец-то до своих дорвался!

— А где же начальство? — поинтересовалась Анна Владимировна.

— Тихон просил извинить — не смог выбраться. Иранцы вроде приехали.

— Какая досада! — искренне вздохнула Анна Владимировна. — А я в Подгорное ездила, за карпами. В сметане нажарила.

— Что ж, выпьем за отсутствующих! — Дербенев по-хозяйски принялся срывать «шапочки» с бутылок.

Анна Владимировна встала. Вышла на кухню, вернулась с блюдом, от которого шел ароматный запах. Откинула тяжелую крышку. На блюде лежали маленькие карпы в окружении жареных опят.

— Ого! Под такую закусь сам господь бог велел! Обычно немногословный, после первой рюмки Дербенев становился разговорчивым, заглушал всех, словно выговаривался за прежнее молчание.

— До чего же быстро летит время, — взяла в свои руки инициативу Анна Владимировна, — кажется, вчера были молодыми, без износа… Эх, жизнь!.. По латыни, между прочим, жизнь значит «вита». И посему: да здравствует вита!

— На уровне! — Дербенев выпил и загрустил. Взглянул на дочь, и что-то накатило на него. Отвел взгляд, положил руку на плечо Надежды. — Споем, что ли?

Надежда молчала.

— Споем! — встрепенулась Анна Владимировна, Подперла по-бабьи подбородок ладонью, низким грудным голосом вывела:

Дербенев подтолкнул Владыкина локтем. Подхватил песню:

Владыкин тоже присоединил свой баритон:

Куплет повторили дважды, потом выяснилось, что слов больше не знают.

И тогда, тряхнув головой, Анна Владимировна вывела свою, старососненскую:

подхватил Владыкин, —

— Хватит! Завели панихиду! — Дербенев резко отодвинулся от дочери, блестя захмелевшими глазами. Обнял Владыкина.

— Понимаешь, Серега, сколько езжу, столько диву даюсь: лучше России земли нету. И в Бхилаи тоже, помню, влезли в тоннель, глядь — двое дымоход выкладывают. Враз про тебя вспомнил. Славянин учит индуса. На двух языках чешет. «Здорово, говорю, земляк!» — «Привет!» — «Жарковато у вас?» — «Ничего, в аду жарче будет». — Дербенев загрустил, мысленно возвращая себя в далекую страну. — Жил, представляешь, какой-нибудь Аббас, словно колючка в пустыне, перекати-поле. И вдруг ему звездочка с неба на счастье, нырк! Наши парни на выручку пришли. Бывало, в книжках читал — сказочная Индия. А в упор глянул… — Дербенев горестно махнул рукой.

— Трудновато живут?

— Меня за господина приняли. За мистера!

— Ты и есть у нас господин. Ну, в смысле господствующий класс, — поправился Владыкин. — Элита! Не успел уехать — всюду прорыв. Бригада плавки догревает, крик, ругань, фурмы козлятся. Радин интересовался у Зайцева: почему так? А старина прямо в глаза выдал: вот приедет барин — рассудит.

— Слышь, дочь! — Дербенев обернулся к Надежде, не в силах скрыть довольной улыбки. — Как уеду — волками воют. Что они все без меня?.. И Радин тоже…