Будько посидел на диване, усталый, отяжелевший. Протянул руку, поднял с пола каску. Не надел, покачал, держа за ремешок. Чего ждал он от наступающего дня? Не славы, не аплодисментов. Хотелось самого малого: пусть все станет на свои места, как было раньше, до этого несчастливого года. Только теперь он по-настоящему оценил прошлое: действительно, шел на работу, как на праздник, спокойно, уверенно. Подчиненные заглядывали в глаза, ловили каждое слово, верили. Эх, если бы это вернулось!
Глядишь, и правда что-то изменится. Вполне. А уж Радин-то удивится, узнав о рекорде. С ним не смогли, а с Будько… Дай-то бог! Тяжко вздохнув, Будько встал и пошел в цех…
26
Чтобы попасть из цеха в кабинет заместителя начальника, нужно было выйти сначала на улицу. Владыкин по узкой винтовой лестнице спустился вниз, миновал подъездные пути, шагнул за порог. Ночь была тихой и темной. Блестящие пятна света ложились на мокрый асфальт, на пожухлую траву вдоль железнодорожной колеи. Блики то и дело меняли очертания. Владыкин постоял, подумал о том, что неспроста, видно, вызвал его Будько, не спеша поднялся на второй этаж, прошел пустым коридором. В приемной тишина. Смутно белела каска на столе.
Владыкин толкнул обитую войлоком дверь, вошел в кабинет. Поздоровался. Будько, не поднимая головы от бумаг, показал на стул.
Владыкин присел осторожно, словно сомневался, оставаться в, кабинете или уйти. Чуточку подождал.
— Может, я попозже? Ты видно, занят. — Вероятно, в голосе своего давнего приятеля Будько все же уловил насмешку, но вида не подал.
— Спешишь? — поднял он голову.
Побарабанил короткими пальцами по столу, из-под густых бровей посмотрел на Владыкина. Взгляд был тяжелый, не сулящий ничего доброго. Владыкин почувствовал неладное.
— Почему не дома, Тихон?
Будько подошел к нише, открыл дверцу холодильного шкафа. Из термоса налил в стаканы заваристого чая, достал бутерброды с ветчиной, подвинул стакан Сергею Ивановичу.
— Заботишься о подчиненных?
— Забочусь.
Владыкину показалось, сидят они не в служебном кабинете, а дома, на кухне. Чай был горячий, Будько пил маленькими глоточками. Оба молчали, словно испытывая терпение друг друга. Разрядку в молчаливую дуэль внесла вспыхнувшая лампочка селектора.
— Слушаю. Да, он самый, Будько. Нашли все-таки. Ни днем, ни ночью покоя нет. Что с того, что в цехе? Может, я здесь прописался? Где мастер? Где механик? Ах, не найдете? Выходит, начальник полезет вам менять фурму… Башкой думайте. Завтра я вас на рабочую серединку вытащу, семь шкур спущу! — Со стуком опустил трубку на рычаг.
Владыкин допил чай, обсосал дольку лимона.
— Ну, чашечки, как говорится, перевернуты. Спасибо. Чем еще порадуешь?
— Опять ничегошеньки не ведаешь? Бедняжка, В вакууме живешь?
— Что имеешь в виду? Я, Тихон, начинаю уставать от прозрачных твоих намеков, бумаг, говорильни с подтекстом. Работать я хочу. И не просто день до вечера, а так, чтобы с головой.
— Твоя консультация? — Будько швырнул Владыкину лист бумаги.
Приказ начальника цеха. Когда успел? Из Магнитогорска только что приехал. Быстро пробежал по строчкам:
«Рекорд бригады Дербенева нанес серьезный ущерб цеху, заводу. Для него были созданы тепличные условия. Сменщикам из-за этого пришлось работать на плохом чугуне, мелком ломе. Производительность в цехе резко упала. Так, бригада Бруно Калниекса выполнила задание на семьдесят процентов. Приказываю: старшего конверторщика Дербенева М. П. строго предупредить. Исполняющему обязанности начальника цеха Будько Т. Т. объявить выговор».
Владыкин фыркнул.
— Доволен?
— Смешно. За рекорд — по шапке. И выговор заму…
— Очковтирательство приписал! Вранье все! А ты ехидный стал. — Будько грузно приподнялся над столом, упрятав в мохнатые брови глаза-щелки. — Владыка, о будущем не думаешь? Зайцы и те не жрут траву возле своего логова, а ты… Радина дома принимал?
— Вот оно что, — протянул Владыкин, — допустим. Принимал. Толковали о футеровке.
— И о нас не забыли? — Заметив, как потемнел Владыкин, Будько переменил тон. — Эх, Серега, не обижайся! Предчувствую я какие-то большие перемены. В цехе шатание. И что особенно обидно — ты клинья вбиваешь. Старый, испытанный друг…
Порыв ветра распахнул окно, смел со стола бумаги. Будько закрыл раму, опустил задвижку, кряхтя, подобрал с полу листки. И вдруг почувствовал себя старым, несчастным, обиженным. Снова опустился на стул.
— Хочу посоветоваться. — Будько помолчал, вздохнул. — Как считаешь, если приказ обжаловать? Несправедлив ведь по сути… Молчишь? Хотя, конечно, Радин — твой благодетель. А наше, хорошее — забыто.
Владыкин грустно улыбнулся. Разве забудешь дружеские вечеринки, лестные слова на собраниях, премии, «железные» решения «большой тройки». Будько, посмеиваясь, говорил: дружба не ведает счета. Еще как ведает. За все в жизни приходится платить…
— Обидно, честное слово. Старались. Хотели людям напомнить, кто есть кто. А этот, конь необъезженный, не стал копаться в душах, рубанул на всю катушку. Приказ… Ладно, хватит об этом. Тебя я пригласил не для самокопаний. На чью сторону встанешь, хочу, знать.
— На сторону правого.
— Ну и угорь! — Будько убрал руки со стола. — Не водилось раньше за тобой такого.
Настойчиво звонил телефон. Будько словно забыл о нем. Напряженно, недобро смотрел, как поднимается со стула Владыкин, одергивает брезентовый пиджак.
— Уходишь от прямого разговора?
— Кривым он мне кажется.
— А ну, подожди!
Будько включил микрофон:
— Дербенева — к Будько! — обернулся к Владыкину. — Последний, чую, совет «большой тройки».
Подул «северняк», погнал на завод кислую вонь со стороны азотно-тукового производства. Запах проникал сквозь щели.
— Почище иприта! — поджал губы Будько. — Третий год собираются улавливатели поставить.
— В чужом глазу бревно… Я тоже шел сюда, думал, потолкуем о магнезитовом кирпиче. Вещь может получиться. А ты в рукопашную попер.
Будько поднял голову.
— Не надоело — кирпичи, кирпичи? Тебе, наверное, и женщины прямоугольными кажутся?
Владыкин не успел ответить — хлопнула дверь. Дербенев в брезентовой робе с накладными плечами, в каске, надетой поверх шерстяной шапочки, показался великаном, заслонил дверной проем. Бросил на полированный стол огромные рукавицы.
— Чего звал?
— Присядь. Как смена?
— Не темни — как детишки, как дровишки. Некогда. Кипящую варим, глаз да глаз…
— Обойдутся, — сказал Будько и стал разливать по стаканам заварку, — последнее заседание «большой тройки», — повторил он. — Итак, Владыка при своих остается: одобряет, можно сказать, деятельность Радина.
— Шутит Серега, — Дербенев принял из рук Будько стакан, — весь цех гудит на голоса. Есть, конечно, злопыхатели. Латыш, например. В стенгазете уже начирикал: «В тепличных условиях дуб не вырастишь, дубину — можно».
Владыкин прыснул в кулак.
— Друзей обсмеиваешь, ну-ну! — Будько расстегнул пуговицу на куртке, жарко стало — вывел из равновесия смешок. — Говорят, у начальника в Москве что-то не заладилось, — многозначительно посмотрел на Дербенева, — мы и оказались козлами. Знамо дело, навели. Но кто?
— Ищете, на ком отыграться?
Будько хлопнул ладонью по столу. Даже Дербенев вздрогнул.
— Замолчи! Ты как тот хамелеон… На хвост наступили и… Чайком да блинами балуешь Радина, приручаешь. Ласковый теленок двух маток сосет. Не выйдет, Владыка, обломаешь зубы!
Мигнул глазок внутреннего телефона. Будько снял трубку.
— Начальник в цехе! — доложил диспетчер.
— Видать, тоже не спится! — Будько резким движением смахнул в ящик стола бумаги, натянул каску. — Раскинь мозгой, Серега, последний раз, с кем ты… Иначе пожалеешь…
Эх, поздновато предупредил диспетчер! Будько в дверях столкнулся с начальником цеха.
— Добрый вечер, товарищи! — Радин энергично встряхнул руки Владыкину и Дербеневу. — С вами, Тихон Тихонович, виделись. — Присел на стул. — Приказ обсуждаете?
