— Какой? — словно не понимая, спросил Будько. — У вас приказов больше, чем стали.

— Об очковтирательстве.

— Знаете, Анатолий Тимофеевич, — Будько вскинул злые глаза на Радина, — я первый выговор получил в год вашего рождения, будучи кочегаром паровоза, с формулировкой: «За отказ топки подтопки».

— Бред какой-то.

— Похож на ваш приказ. Да, на ваш неумный приказ. Не смущайтесь, здесь все свои. Скажу откровенно: вы этим приказом лишний раз доказали, что не созрели для руководства.

— Спасибо за откровенность, — ничуть не обиделся Радин. — Я чертовски устал, налейте стакан чайку.

Будько нехотя взял термос, ополоснул чаем стакан, наполнил снова, протянул Радину. Тот отхлебнул глоток.

— В чем вы узрели мою несостоятельность?

Дербенев и Будько переглянулись.

— Не понимаете простой истины, — сказал Будько, — сообщение о рекорде в новом комплексе прошло по стране, попало в иностранную печать. Многие мечтают купить у нас лицензии на установки непрерывной разливки, а вы… Воздвигли стену между собой и коллективом.

— Не думаю.

— Зря. И потом. Рекорд санкционировал секретарь парткома. С ним вам еще предстоит провести турнир изящной словесности.

Дербенев шумно выдохнул:

— Дурак не поймет — одну смену отлихорадило, зато ребята поняли, каких высот достичь можно.

— Здесь очень душно, — сказал Радин. Будько закрутил головой, пытаясь понять истинный смысл фразы, на всякий случай распахнул форточку.

— Благодарю. — Радин допил чай. — Вы, друзья, простите меня за такое сравнение: вы будто на пароме плаваете — берега примелькались, жизнь вроде остановилась. Что было возможно вчера, завтра станет невозможным. И я ломать буду заранее запланированные рекорды, которые делаются нечестным путем. Да, да! И ломать буду «рекордсменов», тех самых, которых сначала создают на бумаге, потом расчищают им путь к пьедесталу!

Будько, прищурясь, смотрел на Радина, словно впервые видя его. Он не мог понять простой истины: зачем рубить сук, на котором сидишь? Любой мало-мальски мыслящий руководитель старается выбить план поменьше, хотя бы на время освоения проектной мощности.

— Мы обжалуем приказ, учти! — с угрозой сказал Дербенев.

— Это ваше право. Но по-старому не будет.

Дербенев решительно встал.

— Не знаю, как вы, товарищи, только я, дорогой начальник, с тобой, видать, не сработаюсь!

Радин вскинул голову:

— Что ж, незаменимых у нас нет.

Подобного ответа Дербенев не ожидал. Заморгал, стиснул в кулаке рукавицы, быстро взглянул на Будько. Лицо Тихона наливалось кровью.

— А я не уйду. Чую: только и ждешь этого. Чтобы делишки свои обделывать… Шалишь! Я в цехе останусь. А вот за тебя не могу поручиться! — Дербенев ожег Радина взглядом и вышел.

У секретаря парткома завода только что закончилось совещание пропагандистов. Обе створки дверей были распахнуты, и в приемную выходили возбужденные, раскрасневшиеся люди с папками и портфелями, на ходу обменивались репликами, мельком оглядывали Радина, который стоял у порога кабинета и ждал, когда освободится Дорохин. Проводив всех, Дорохин потянул шнурок оконной фрамуги, верхняя половинка окна приоткрылась, и в кабинет вметнулся порыв ветра.

— Здравствуйте, Николай Васильевич! — бодро приветствовал парторга Радин. Последняя их беседа была обоюдоприятной, и Радин надеялся, что и нынешняя встреча пройдет на высоком уровне. — Вы меня приглашали?

— Садитесь! — Дорохин указал на стулья. — Приветствую! — Прошел к столу, но сел не сразу. Долго искал что-то, хмурился. И Радин искренне пожалел парторга. Горит человек на работе. Ни дня, ни ночи. — Садитесь! — снова проговорил Дорохин, на этот раз резко и властно. Интонация голоса, обращение на «вы» не предвещали ничего хорошего, но Радин был сегодня в прекрасном настроении — дела в цехе шли нормально. Сварили первые плавки «с шапкой» по методу Бруно, это не могло не радовать.

Дорохин враз отодвинул бумаги в сторону, сел. Справа от него возвышался стеллаж с вымпелами и сувенирами, подарки гостей завода. Солнечный свет отражался в стеклах стеллажа и падал на бледное лицо Дорохина.

— Жалоба! — Дорохин прищурился от солнечного света. — Догадываетесь?

— Не жалуются на того, кто ничего не делает, — Радин попытался разрядить обстановку. — Не будут жаловаться, человек станет счастливым, а счастье не всегда здорово. Персы рассказывали: если на их языке слово «счастье» прочесть наоборот, получится «пропащий».

Дорохин грустно посмотрел на Радина.

— Вы с какого года в партии? — И, не дожидаясь ответа, изрек: — Должны знать: партийный комитет — не место для болтовни. Объясните, пожалуйста, чем вы руководствовались, издавая сей приказ? — Дорохин подвинул ближе знакомый зеленый листочек с приказом, перепечатанным на ротаторе.

Честно говоря, Радин с этой стороны не ждал подвоха. Ведь Будько и, конечно, Дербенев прекрасно знали, что рекорд, можно сказать, сфабрикован. Так, к сожалению, бывает: одна смена идет на рекорд, а вторая — простаивает: бывает из-за нехватки материалов. И если «творцы рекорда» решили жаловаться, значит, надеются на «сильную руку».

— Я руководствовался интересами производства! — торжественно, чуть насмешничая, сказал Радин.

— Демагогия. Ваш приказ слабо мотивирован.

— Так считаете вы? А у меня свое мнение.

— Отмените приказ! — Дорохин решительным жестом руки прервал Радина. — Проявите принципиальность, подобную той, что вы проявили во время первой плавки.

Радин сухо усмехнулся. Нажим со стороны секретаря парткома удивил его.

— У вас, Николай Васильевич, своеобразный юмор, — Радин встал. — У меня нет времени выслушивать его.

— Сядьте, Радин! — с неожиданной властностью проговорил Дорохин. Он сидел прямо, чуть подав подбородок вперед, отчего лицо его выражало непоколебимую решимость. — Разговор только начинается. Вы никогда не задумывались над смыслом слова «знаменосец»?

— Человек, несущий знамя! — Радин все еще держался бодро.

— У меня был закадычный друг, — голос Дорохина слегка дрогнул, — Валя Сизых. Знаменосец. Знаете, на фронте немало рождалось историй, почти легенд, но про Сизых рассказывали невероятное. Его убили в двух шагах от высоты, которую мы ожесточенно штурмовали. Сизых сделал эти два последних шага. Мертвый. Со знаменем в руках…

— Я не совсем понимаю… Какая связь?..

— Странно, — Дорохин даже отстранился от Радина, — не чувствовать связи между прошлым и настоящим. Маяк, уважаемый товарищ Радин, не только кораблям нужен. Ты выставил крепкого мастера. Смотрите! Это — эталон! Вы тоже можете стать такими!.. Подтягивай отстающих до уровня передовиков. В этом суть социалистического соревнования. Это элементарно, право слово!

— В принципе я разделяю вашу точку зрения, но в частности есть возражения. Корабль не может крутиться вокруг да около маяка. Идти от маяка к маяку, словно по эстафете, от светлого к более светлому — вот цель. Настоящий пример, по-моему, должен быть не зализанный, а свежий, лучше всего, с мозолями, синевой под глазами. А у нас? Случается, держим равнение на застывший в бронзе живой памятник. Один и тот же.

— Разве плохо, что имя Дербенева столько лет гремит по стране?

Радин обезоруживающе улыбнулся:

— Фамилия названа. С этого бы и начинать разговор. Извините, конечно, только Дербенев, как бы помягче сказать, маяк для тех, кто далеко, а для тех, кто близко… — Радин не докончил фразы, уставился на вазу с завядшим букетом полевых цветов. — Вот он — Дербенев, отцвел. — Видя, что Дорохин хочет возразить, заторопился: — Нам никуда не уйти от явления, которое социологи называют престижностью труда. Есть ребята, готовые с улыбкой тесать бревна каменным топором, но для этого им необходимо знать, что без их труда людям невозможно. А Дербенев… Хорошо работает человек, а почему? Вот главное. Вы согласны? Что им движет? Деньга, самолюбие, карьеризм, расчетливость? И не дай бог в этом вопросе ошибиться. Очень легко тут карьериста в герои произвести. Не мне вам объяснять: настоящий герой работает для других, для общества.